[144]) эзотрическими течениями (прежде всего в рамках культивирования алхимии). Третий тип сочетания несочетаемого — сюрреалистический. О других периодах пока нет нужды говорить.
Символизм второй половины XIX в. оказался двуликим Янусом: один лик его смотрит в глубочайшую древность, другой — в миры сюрреалистических сочетаний несочетаемого. Классическим примером такой разнонаправленности художественного сознания явилось для меня творчество Гюстава Моро. Размещение коллекции Шарф-Герстенбергов в бывшем Египетском музее тоже своего рода знак (внешне данный вполне непреднамеренно, но тем более ценный в этом качестве человеческой непреднамеренности: в таких ситуациях и проявляют себя чисто духовные силы судьбы). Это я называю музейной мифологией. Необычайно поучительно прослеживать историю сложения мировых музеев…
…Сам дивлюсь написанному… причудлив ход человеческой мысли: начал письмо с целью скромной: хотел разобраться в Вашей терминологии (было два недоуменных вопроса). Один сумел задать, второй решил отложить, увлекшись проблемой метафизических парадигм, чтобы затем приступить к рассмотрению особенностей византийской иконографии (канонов); по ходу рассуждений пришлось заняться историей ветхозаветной скинии, что привело меня на средневековые просторы… а вот теперь захлестываюсь волной сюрреалистических образов. Пора поставить точку, но все же (не ужасайтесь, друг мой: сами выпустили джинна из бутылки): продолжение следует. В нем речь пойдет об иконографическом каноне.
Lusor
(02.07.13)
P. S. Весьма оптимистическая концовка… И с чего это я так расхрабрился?
Миф, символ, художественность
(Олеан, 07.06.13)
Дорогие триалогики!
Почитал вашу последнюю переписку[145] и проникся почтением и даже неким благоговением. И перед прямо-таки магической способностью В. В. передать словами неуловимые нюансы игры художественных символов. И перед глубиной мысли и необъятными горизонтами эрудиции Вл. Вл. И перед превосходной игрой и переливами анализа современных художественных форм Н. Б. Мог бы спорить и спорить на десятках страниц и о смысле лосевских определений мифа, и о том, как понимать символ, и о принципиальной возможности или невозможности перевода поэзии (особенно лирической) на другие языки. Не говоря уже о глубинных связях между мифом, символом и художественной формой.
Но нет времени на десятки страниц, давно угасло желание полемизировать и что-то доказывать, да и вряд ли кому-то будет интересно читать бесконечную полемику. Но сказать что-то нужно, поскольку вопрос поставлен фундаментально, а ясности в том, что обычно пишут по таким проблемам, маловато. Поэтому организую свое послание по следующему принципу. Прежде всего, поскольку тягаться и с эрудицией, и с опытом, и с глубиной анализа триалогиков бесполезно и даже некая робость пробирает при такой мысли, сконцентрируюсь на том, чего сказано не было: на отрезвляющих данных научно-экспериментального анализа всех трех феноменов: мифа, символа, художественной формы. Начну с наиболее основательных, антрополого-структурных, теорий мифа XX в. в их философских аспектах (должен вам признаться, что большинство написанного в плане глубинного осмысления понятия мифа за последнее столетие — это полная чепуха, на которую и времени-то тратить не стоит). Продолжу изложением научно-философских подходов к символу (в отличие от мифа, о котором все-таки кое-что уже научно сказать можно, с символом гораздо сложнее). Закончу научно-эспериментальным анализом понятия художественной формы. После этого можно будет попытаться найти, что же есть общего между тремя. Конечно, будет интересно сравнить все наши выкладки и с системой А. Ф. Лосева, которая включает все три феномена-понятия и над анализом которой я несколько лет трудился.
Итак, начнем с мифа. Прежде всего нужно оговорить, что большинство разговоров о «мифах», особенно развитых религий, таких как греко-римская или индуистско-буддистская, имеют в виду совсем не мифы, а их поздние литературно-философские разработки, т. е. уже интерпретации оригинальных мифов. И тут, конечно, чего только не напридумали и не добавили. О таких «мифах» говорить бесполезно: это все равно, что говорить о литературе или философии, пытаясь понять, что это такое. Это и то, и се, и непонятно что. Поэтому мы о таких мифах и не говорим, и об их интерпретации тоже. Существует также лосевское понимание мифа (которое, конечно, и другие мыслители разделяют), именно что миф — это некоторая ступень сознания, или уровень «интеллигентной тетрактиды». Это, конечно, верно, но слишком расплывчато. Настоящий миф, когда он функционирует как миф (например, в еще существующих, но уже быстро исчезающих первобытных общинах), это прежде всего конкретная история с героями и событиями. И необязательно о богах, и необязательно с какими-то сверхъестественными событиями. Просто история, которая прежде всего воспринимается как правда и, более того, чтится как важная и сокровенная история, которая играет важную роль в непосредственной практической жизни людей[146]. Миф, когда он как положено функционирует в некой общине, он вовсе и не «миф» (в одном из современных пониманий «мифа» как сказки или лжи), а священная правда. И интерпретируется он не аллегорически и не философски, а буквально.
Вот, Намбиррирма (из северо-австралийской мифологии района Арнхем) рассказал, что его племя живет на такой-то территории, охотится на такой-то, а в жены берет женщин из того-то племени в этом поколении, и из другого племени в следующем поколении: и так это и есть в действительной жизни этой общины. А обоснование тому: потому что Намбиррирма вот так вот сказал! То есть миф, это как бы устно передаваемый кодекс законов для данного племени. Все, что важно для данного племени — претензия на территорию, правила брака, важные обряды, торговля, — все имеет свой миф. Это функциональная теория мифа, впервые описанная Брониславом Малиновским и подтвержденная многими антропологами, в том числе в недавнее время Дэйвидом Тернером из Торонтского университета на материале Австралийских аборигенов.
Есть ли какие-нибудь более глубокие, структурно-психолого-философские элементы в первобытных мифах? Тут переходим к структурализму Клода Леви-Строса. Анализируя мифы североамериканских индейцев западного побережья, Леви-Строс приходит к выводу, что в большинстве оригинальных мифов можно выделить структуру медиации (посредничества или примирения) противоречий. Например, основные противоречия человеческой жизни, такие как небо и земля, жизнь и смерть, земля и вода и т. д., могут быть примирены в мифической истории с помощью особого персонажа-посредника, который, обладая некоторыми сверхъестественными способностями, может, например, подняться на небо и спуститься под землю, или преодолеть океан, или даже смерть. В результате противоречие стирается, сглаживается, воспринимается не так трагично, и жить становится легче, радостнее, тяжелая экзистенциальная тоска по поводу непреодолимости противоречий снимается и т. д.
Существенное наблюдение по поводу структуры мифов проделано Дэйвидом Тернером. Схема «примиренческого» посредничества, замеченная Леви-Стросом, которая приводит к иллюзии посредничества, в идеальной ситуации к happy end, противоречащему реальной действительности, типична для всех индоевропейских мифов и некоторых мифов первобытных обществ, например, североамериканских индейцев. Однако у австралийцев другая, обратная, мифо-логика (тернеровский термин). Там все начинается с идеальной ситуации, без противоречий. Затем в мифе моделируется противоречие, которое угрожает всей социальной системе. Приходит посредник и противоречие снимает, возвращая все не к идеальному happy end, а обратно к их реальной ситуации. Тернер анализировал это так: в то время как общество типа нашего видит себя несчастным и раздираемым противоречиями и потому находит убежище в мифологии, которая проецирует позитивные, но нереальные ситуации, австралийцы воспринимают свое общество как идеальное, и потому их мифология старается представить существующую ситуацию как идеальную и, следовательно, ее сохранить. Исторические сведения в некотором роде подтверждают такой анализ. В то время как индоевропейские племена продолжают быть раздираемы войнами и в свое время постоянно перемещались с места на место; в то время, как никакая нация в этом ареале не выживала больше чем полторы тысячи лет, засорив на сегодня всю землю и поставив под угрозу всю жизнь на земле, австралийцы сидели на своей земле по некоторым оценкам почти 50 тысяч лет (!), рационально используя ресурсы и почти без войн (которые в большинстве случаев ритуальны).
Что же мы узнали о мифах? Прежде всего что миф — это не тип сознания или мышления или еще что-то там (проявление архетипа или там нашего психоза), а конкретно-воспринимаемая и ощущаемая форма: история с героями и событиями. Эта форма, конечно, может функционировать только в сознании, но она не есть сознание, т. е. эта форма субъективно-объективна. Эта форма, как мудро прописал еще Шеллинг (а Лосев потом подхватил и развил), не создается и непосредственным волевым импульсом сознания: мифы появляются сами по себе, иногда даже помимо нашей воли, как самодостаточные и самовозникающие явления, которые продолжают жить и функционировать в нашем сознании и даже направляют наши действия, тоже иногда против нашей воли. Не каждая история с героями и событиями становится мифом: тут происходит некоторый «культурный отбор» Докинса (в параллель к естественному отбору Дарвина). В параллель к биологическим генам естественного отбора мифы — это «мемы» (Докинс), или культурные гены, которые подчиняются похожим законам. Выживают только «жизнеспособные» мемы, именно те, которые выполняют какую-то важную функцию или в обществе (Малиновский), или в сознании (Леви-Строс, Тернер). И появляются они не по желанию, а в результате культурного отбора. Отсюда вывод: поскольку мифы являются продуктами не частного сознания, а естественного отбора и эволюции, они, как и биологические гены, совершенно адекватны своей функции!