Спрашивается, какую византийскую жизнь я увидел на Афоне? Весьма специфическую, ее и собственно византийской-то в прямом смысле слова назвать нельзя. Только и исключительно апогей, квинтэссенцию монастырской жизни, характерной для Византии. Именно время соборного богослужения от вечерни до утрени и литургии. Основные службы суточного круга. И это вызвало и тогда, и особенно сейчас сильнейшее духовно-катартическое переживание, привело к тому духовно-эмоциональному состоянию-событию, в котором я пребывал в 78 году на Афоне. Возникло же оно, как я сказал, уже в Карее и было, как я позже понял, инициировано целым рядом взаимосвязанных факторов, главным среди которых является почти физическое ощущение особой позитивной энергии, излучаемой Горой, всем на ней находящимся в совокупности. Созерцанием самой вершины сквозь ветви деревьев и кустарника, среди которых вьются афонские тропки, самим пейзажем, который при отстраненном взгляде на него в общем-то мало отличается от пейзажа многих других участков Халкидиков, но в 78-м я этого не знал, да и не мог и не стремился вставать на позицию стороннего наблюдателя и холодного аналитика. Я просто жил всем тем, что меня окружало, и жил во всей возможной полноте. Я был открыт Афону, и он какой-то своей стороной открылся мне.
Мануил Панселин.
Сошествие Христа во ад.
1290. Роспись.
Протат
Русский скит св. Андрея.
Афон
Помимо хорошо ощутимой энергетики, одухотворяющей весь афонский пейзаж, включая виды постоянно чередующихся живописных морских бухточек и заливчиков, удивительную звуковую гамму и ароматические букеты знойного летнего юга, Афон поразил меня тогда метафизикой своих монастырей совершенно в духе Де Кирико. Они, как известно, отличаются специфически афонским архитектурным стилем, который в большинстве монастырей и скитов поддерживался со Средних веков (прототипом был храм и стиль Великой Лавры) по XIX в. включительно (за исключением, пожалуй, русских обителей). Он сохранился и поныне, хотя сегодняшняя новая покраска и побелка некоторых храмов, включая и Протат, как-то режет мне глаз (ярко белый византийский храм! Мы привыкли к благородному серому камню). В 78 году этого не было. Все храмы выглядели древнее и духовнее что ли. Однако ощущение метафизичности и потусторонности этих ярко и часто кичево раскрашенных монастырей возникло тогда не столько от их архитектуры и раскраски (в целом непривычной для русского глаза, привыкшего как раз к белизне храмов нашего Средневековья — такими многие из них были, как вы помните, в 60–70-е гг., когда я активно изучал их по всей стране), сколько от полного визуального отсутствия в них людей.
Монастырь Ставроникита.
Афон
Христос Пантократор.
Икона. 1546.
Монастырь Ставроникита.
Афон
Ритм афонской жизни (кстати, живут они по византийскому времени, которое, например, сейчас опережает общегреческое на 2 часа 15 минут, а зимой этот разрыв достигает 7 часов) организован так, что после 10 часов утра большинство насельников или отдыхает, или подвизается где-то внутри монастырских зданий. Примерно до 17.00 (по европейскому времени) на территории монастырей не встретишь ни души, за исключением редких наемных работников или одиноких туристов. Все храмы и другие помещения закрыты, и никто тебе ничего не откроет. Что-то увидеть в монастырях можно только в короткие моменты перед службами (между ними) или по особой специальной предварительной договоренности с наместником. Понятно, что у меня таких договоренностей не было ни тогда, ни сейчас. Увидеть храмы изнутри, реликварии, ризницы или библиотеки можно было только случайно или при особой настойчивости, которую я проявлял в 78 году, не очень понимая, что вообще-то это не принято на Афоне.
Великая Лавра св. Афанасия.
Афон
Монастырь Ксиропотам.
Афон
Монастырь Ватопед.
Афон
Тем не менее в 78-м я увидел немало интерьеров храмов, чудотворных икон и святых реликвий, которые тогда меня особенно поразили. Конечно, я немало читал об Афоне и до его посещения, но все-таки такого обилия голов, рук, ног и других членов святых отцов Церкви, которых я штудировал до этого по их писаниям, других бесчисленных святых, остатков Древа Креста Христова и многих частиц одежд Христа и Богоматери, сосредоточенных в одном месте, я как-то не ожидал увидеть и был этим приятно поражен. Понятно, что далеко не все из них аутентичны, но сегодня это не так и существенно. На них почиет аура многовекового поклонения как подлинным святыням, которая и сделала их таковыми к нашему времени.
Монастырь Ватопед.
Афон
Однако, по-моему, все-таки не они создавали метафизический дух Афона, но именно пустые монастыри, архитектура под знойным солнцем юга без людей. Когда сидишь внутри такого монастыря у источника (вода, к счастью, в каждом монастыре есть снаружи — фиалы, фонтанчики или как-либо оформленные источники, бьющие из скал, или просто трубка из стены с краником), созерцаешь спящую, кажется, вечным сном архитектуру и слушаешь гомон птиц и жужжание насекомых у многочисленных цветов, полностью утрачивается чувство времени, возникает ощущение некого совершенно ирреального бытия, состояния парения в каком-то совсем ином мире. Это ощущение трудно описать, но самое ближайшее сравнение, которое тогда пришло мне в голову, — это некоторые архитектурные пейзажи Де Кирико без людей или с какими-то манекенами. Я назвал бы это ощущение духом метафизического сюрреализма. Нигде больше, кроме как в монастырях Афона знойным летним днем и в некоторых картинах Кирико, я, кажется, его не ощущал. На Афоне, конечно, во много раз сильнее, чем у Кирико. Это понятно.
В. В. в монастыре Ватопед. Афон
Возможно, именно оно и влекло меня на Афон все эти годы. Пережил ли я его сейчас? Увы, нет. Для этого переживания необходимо совершенно одному попасть на Афон и затеряться в лабиринтах его тропинок, завершающихся метафизическими пространствами монастырей. Сейчас же я сразу от пристани Дафни был погружен в мощный внедорожник «тойота» с тонированными (зачем для паломников и туристов? Или им самую Гору видеть не требуется?) стеклами и с лихим монахом за рулем покатил по проторенным дорогам когда-то мистически тихой Горы. Ни хорошая дорога, ни сам джип, ни постоянный сопровождающий никак не способствовали возникновению переживания того иного, что я испытал в 78-м. Конечно, без джипа и доброжелательно расположенного ко мне о. Георгия я не посетил бы тех монастырей, которые повидал на этот раз (Ватопед, Филофей, Св. Павел, Великая Лавра св. Афанасия — до нее, скажем, семь часов ходу от Кареи). За два дня это невозможно, а увидеть новые монастыри и особенно Лавру мне очень хотелось. Тем не менее в первые часы нашего путешествия я не испытал тех переживаний, за которыми стремился на Св. Гору.
Конечно, тонированное стекло с моей стороны было сразу опущено. Я часто останавливал джип и вырывался на волю, чтобы полюбоваться теми или иными видами Горы, монастырей и скитов и для фотосъемки. Какие-то сотни метров шел пешком, но за мной неотступно следовал огромный черный джип, в ветровом стекле которого виднелся черный монах, постоянно обсуждавший с кем-то что-то по мобильнику. Нет, не за этим я ехал на Гору. Пожалуй, мои самые худшие опасения оправдывались.
Все изменилось в небольшом, уютном Филофее, куда мы приехали к 17.00 греч. времени. Меня поселили во вполне пристойной келье одного, что, как я узнал, для паломников редкость, и мой сопровождающий исчез вместе с джипом до 9.00 следующего дня. Как только я пришел в храм ко всенощной, я ощутил себя — что удивительно, но в этом нет никакого преувеличения — практически в родной стихии, на родине, хотя, понятно, никакой склонности к монастырской жизни у меня никогда не было, тем более в греческой среде. На монастырских службах я, конечно, бывал и любил бывать, но это случалось редко и всегда вне России (в Сербии, Македонии, той же Греции). Но это никогда не инициировало во мне никак мыслей о личной подвижнической жизни. Понятно, что это не мое, но вот ощущение чего-то родного и близкого на самой службе, и именно на афонской — это факт, хотя и мало объяснимый рационально.
Не менее трех десятков монахов и с десяток гостей принимали участие в службе. Огромные восковые (именно восковые, из настоящего пчелиного воска, очень ароматные, у меня дома хранится несколько таких с давних времен, по-моему, из Сербии) свечи у всех участников богослужения, полумрак, освещаемый только свечами и лампадами, слабо различимые, а поэтому наполненные каким-то таинственным духом древности росписи и явно не очень древние иконы, среди них несколько чудотворных, строгое греческое монастырское пение и т. п. И только здесь я почувствовал, что вот за этим я и ехал. Реальная духовная жизнь вершилась именно здесь и сейчас. Душа моя тихо ликовала, и всенощную, а затем с 4.00 утреню и литургию я прожил на одном дыхании, ощущая абсолютную полноту бытия и радость необыкновенную. Передать все это словами не представляется возможным. Кто испытывал нечто подобное, поймет меня, кто не испытывал, пусть поверит, что это нечто действительно иное всему тому, с чем современный человек обычно имеет дело. Близкое к высокому эстетическому опыту (ибо с чем еще сравнивать мне, всю жизнь проведшему в нем?), но чем-то и существенно отличное от него. Теперь я понимаю, что в 78 году дух именно этого иного был разлит по всей Афонской горе, и я ощущал именно его в большей мере, может быть, в афонском пейзаже при странствии от монастыря к монастырю, в метафизике внешне пустых, но внутренне предельно наполненных могучей духовной энергией монастырей с непривычной для меня архитектурой, чем в самих службах, хотя и тогда они произвели на меня сильное впечатление. Сегодня же весь этот дух, может быть, в еще большей мере сконцентрировался только в самих монастырях и скитах, скрылся в них под напором туристической индустрии и бизнеса, активно осваивающего, возможно, последний оплот подлинно духовной жизни на земле. Увы! Тем не менее мои духовные ожидания оправдались на богослужении и в самом очень кратком (но что значит наше время д