При этом не следует забывать, что пока мы говорим только об одной стороне символизации — о творчестве, созидании художественного произведения (в принципе — шедевра). Другая неотъемлемая часть бытия художественного символа — процесс восприятия произведения подготовленным реципиентом. Об этом мы уже неоднократно рассуждали в нашей переписке. Само по себе произведение искусства еще не символ, но лишь материализованная предпосылка к его бытию. Реализуется же это бытие в процессе эстетического восприятия произведения при указанных выше условиях.
Таким образом, феномен художественной символизации — это сложнейший процесс бытия художественного символа, его реальной жизни, которая включает в себя уникальную вневременную и внепространственную (я бы сказал даже — метафизическую) систему: сознание художника в момент создания конкретного произведения искусства — само произведение искусства — сознание реципиента в момент эстетического восприятия данного произведения. Фактически это и есть бытие собственно художественного символа. А само бытие этого бытия я и называю художественной символизацией.
Отсюда вытекает и недостаточность (недосказанность) моих предшествующих определений художественной символизации — их фрагментарность, и закономерность вопрошаний Вл. Вл. по этому поводу. И в связи с проблемой «выражения-символизации», и в отношении бессознательного процесса «творчества-восприятия». Надеюсь, теперь все более или менее встает на свои места. Во всяком случае, я хорошо сознаю, как дружеские вопросы, замечания, сомнения и возражения по тем или иным проблемам наших бесед способствуют уточнению формулировок и даже прояснению смыслов сложнейших проблем эстетического опыта, особенно его высших форм, связанных с искусством.
При этом всегда становится очевидным и тот простой и давно всем известный факт, что искусство — это величайшая тайна, не открывающаяся до конца мыслительной сфере нашего сознания. Да, мы все (имею в виду братство Триалога по крайней мере) хорошо чувствуем и переживаем эту тайну в каждом акте полноценного восприятия конкретных произведений высокого искусства. Более того, мы знаем в глубинах нашего духа эту тайну в момент (в мистерии, в мистике) эстетического восприятия. Нам даже кажется, что, вот, мы схватили за хвост эту жар-птицу с голубым отливом и готовы сейчас же описать ее. Открылось! Эврика! Завершилась мистерия восприятия, мы хватаемся за перо и застываем оторопело. Нет слов. Нет и знания, которое только что вроде бы сияло — и точно — сияло! — в нашей душе. Ничего написать или сказать об этом «незнаемом знании» не можем. Не дано сие человеку. А ведь только что знали и знаем, что будем знать опять при следующем акте эстетического восприятия и уже рвемся к нему, мечтаем о нем, вожделеем его…
Не в этом ли великий смысл художественной символизации?!
Великой и самой высокой на человеческом уровне символизации.
Если говорить метафорически, то художественная символизация — это конкретное откровение только и исключительно на уровне художественного языка сокровенной тайны искусства, самого его духа. И пожалуй, ничего иного. Ничего вне этого духа.
На сем хочу завершить это письмишко. (А к завершению пришлось приступить ровно через неделю после его начала — всякая всячина отвлекала. Даже не успел еще прочитать новое письмо Вл. Вл. о Бёклине etc, полученное пару дней назад).
И само это завершение рассматриваю как вступление в новый этап размышлений о символизации в искусстве и вокруг нее.
К тому же есть еще большой пласт писем Вл. Вл., связанный с МС, который мне тоже хотелось бы осмыслить.
Всем этим надеюсь заняться уже на Адриатическом побережье Италии, в тени пиний и под сводами византийских и ренессансных храмов.
Доброго всем здоровья и новых творческих открытий.
Ваш брат и друг В. Б.
(13.08.11)
Дорогой Виктор Васильевич!
Рад и счастлив, что, несмотря на нагрузки-перегрузки, у Вас нашлось время и силы для ответа на мои вопрошания. Письмо получилось очень значительным. Буду размышлять над ним сосредоточенно. В нем Вы коснулись одного «больного» места в моем МС. Так, впрочем, и следовало ожидать (я и ожидал). Имею в виду тезис Андрея Белого о символичности всякого искусства. Не мне оспаривать Великих Символистов. Просто смешно было бы заявить: «А я не согласен».
Буду думать: как ответить, не затрагивая грозных и бесспорных авторитетов.
Теперь я работаю над продолжением бёклиновского письма и одновременно хочу ответить на Ваше (по теперешнему счету) предпоследнее послание.
Наверное, Вы уже почти что в Равенне. Поэтому не хочу отвлекать Вас от радостного труда по укладке чемодана с купальными принадлежностями. Желаю Вам созерцательно отдохновительного отпуска. Надеюсь, что после Вашего возвращения начнется интереснейший и давно чаемый триалог.
Передайте, пожалуйста, мою сердечную благодарность Н. Б. за ее самоотверженные труды по вычитке моей корректуры!!!
С наилучшими пожеланиями Ваш касталийский собрат В. И.
Астрально-оккультный уровень метафизического синтетизмаБерлинские музеи и мистика Анубиса
(11–23.08.11)
Дорогой Виктор Васильевич,
на днях побывал в Новом музее (Neues Museum). В некотором отношении он, действительно, новый, поскольку в этом качестве существует только с октября 2009 года. Сами же экспонаты давно[40] находятся в Берлине, так что для Вас не было бы ничего нового в Новом музее. Не знаю, доходила ли до Вас весть о его существовании. На всякий случай, вот, краткая справка: само здание расположено на Музейном острове (Museumsinsel) (не правда ли, звучит замечательно, ибо, ведь, любой музей представляет собой своего рода остров[41] в бушующем океане повседневной жизни, спасительное убежище для души, стремящейся к трансцендирующим созерцаниям)…
Некто в черном: Писал бы ты, брат, попроще…
Хорошо, буду писать просто: Сейчас на Острове расположено пять музеев: Pergamonmuseum (Пергамский музей), ALtes Museum (Старый музей: в русском переводе звучит как-то странновато) с прекрасным собранием античной керамики, Alte Nationalgalerie (Старая Национальная галерея), Bode-Museum (Музей им. Боде) (с полностью переделанной экспозицией и вновь открытый для посетителей только в 2006 г.), и с 2009 г. к Пергамскому музею непосредственно примыкает Новый музей. Само здание до недавного времени имело удручающий вид послевоенной руины. Построено оно было по проекту Фридриха Августа Штюлера (Friedrich August Stuler) в середине XIX в. (1843–1855) и по тем временам представляло собой, как теперь говорят в Берлине, «ein Hauptwerk der Kunst —, Museums-, und Technikgeschichte des 19. Jahrhunderts».
В 1990-е гг. был объявлен международный конкурс на создание проекта по спасению и реконструкции музея для последующего размещения в нем коллекций древнеегипетского искусства, до сравнительно недавнего времени распределенных между восточной и западной частями Берлина: в Bode-Museum и в музее древнеегипетского искусства в Шарлоттенбурге[42] (сейчас там находится уникальное собрание сюрреалистической живописи: этот материал я приберегаю на тот случай, когда придет очередь писать о третьем типе сочетания несочетаемого). Также из Шарлоттенбурга предполагалось перенести Музей с произведениями до— и раннеисторического периода (Museum für Vor— und Frühgeschichte). Конкурс выиграл английский архитектор Дэвид Чипперфильд (звучит почти по Диккенсу). Не видел других проектов, но, по-моему, решение жюри в 1997 г. было удачным. К строительным работам приступили только в 2003 г. и завершили их осенью 2009.
Новый музей.
1999–2009.
Остров музеев. Берлин
Новый музей.
Галерея на втором этаже с остатками первоначальной росписи «Египетского двора» (середина XIX в.)
Новый музей теперь являет прекрасный пример постмодернистского синтетизма. Чипперфильд тактично и продуманно сочетал остатки прежнего здания (обвалившаяся штукатурка, фрагменты старой кирпичной кладки, трещины, поблекшие остатки декоративных росписей) с элементами современной архитектуры, не лишенной элегантного аскетизма. При первом посещении интерес к пространственным решениям даже несколько отодвигает на второй план сами экспонаты. В Шарлоттенбурге музей был меньше, архитектурно скромнее, зато легче было сосредоточиться на выставленных шедеврах. Но, собственно говоря, я хотел писать не о Чипперфильде, хотя сооруженный им музей вполне достойная тема для разговора, а о древнеегипетском искусстве, создавшем уникальные образцы метафизических синтезов (в МС — первый тип сочетания несочетаемого). Непосредственным же поводом для этого служат некоторые мысли, высказанные Вами в последнем письме (27.07.11)[43].
Для начала кратко повторю свою характеристику первого типа символизации (МС). В нем ясно присутствуют конститутивные моменты, позволяющие определить этот тип как:
— астрально-оккультный;
— мистериально-мифологический;
— существующий в теургическом контексте;
— и, соответственно, покоящийся на строгом соблюдении принципа каноничности.
Из этих определений, каждое из которых требует развернутого комментария, — без них, впрочем, в рамках наших собеседований можно вполне обойтись, — явствует, насколько этот тип далеко отстоит от современного подхода к искусству и насколько трудно адекватно воспринять произведения, созданные в соответствии с вышеперечисленными принципами. Здесь мы имеем дело со сверхчувственными реальностями, архетипами или, говоря словами Юнга, «фактическими „богами“», которые открывают себя как автономные ментально-психические комплексы, могущественно действующие в человеческом подсознании из духовного мира. Отсутствие соответствующего понятийно-вербального аппарата и умственных привычек, позволяющих осознать присутствие «фактических „богов“», является, согласно Юнгу, одним из важнейших факторов, дестабилизирующих и невротизирующих психику современного европейца. Потребность же в таких образах, тем не менее, смутно ощущается теперь многими, этим частично объясняется ажиотаж вокруг Нового музея. С момента его открытия и по сей день у музейной кассы выстраивается длинная очередь, а в самих — душноватых — залах бестолковая толчея туристов, растерянно переходящих от одного эксп