ер — фильм Бергмана «Седьмая печать». Рисунок на папирусе ставит нас перед совершенно иной картиной: имагинацией потустороннего бытия. Понятно, что подобные образы могут быть выражены только через сочетания несочетаемого, произведенные посредством метафизических синтезов. Образ Анубиса и дает пример такого синтеза.
Анубис является повелителем загробного мира. В мифологии эпохи Древнего царства — его единственным властелином. Только постепенно он превратился в верного служителя и помощника Осириса. Анубис не только производил взвешивание «сердца» умершего, но он был и благостным психопомпом. Поэтому не случайно древние греки, знакомые сегипетской мифологией, были наклонны отождествлять Анубиса с Гермесом, хотя — строго говоря — есть больше оснований отождествлять Гермеса с Тотом, но мифология полна превращений и магических метаморфоз, так что следует признать правоту и того, и другого мнения[58]. С этой точки зрения следует воспринимать и «двоение» головы Анубиса: то это голова собаки, то шакала. Оба варианта имеют весомые мифологические основания. Тот, бог мудрости, также имел две главы: ибиса и павиана[59].
О кинокефальности скажу несколько ниже, а что касается шакалоглавия, то оно имеет следующее объяснение. Шакал (символ Анубиса) считался животным, владеющим западной пустыней в Египте, тогда как павиан (символ Тота) обитал в восточной пустыне. Павианы приветствовали бога Солнца при его появлении на Востоке, шакалы же влачили солнечную ладью через подземный (загробный) мир. Для современного человека звучит довольно странновато, но для мифологически настроенного сознания, улавливающего имагинативно-астральный характер образов, вполне убедительно. Ясно, что шакалы, бурлачущие[60] в загробном мире, отличаются от шакалов, чьи чучела выставлены в зоологических музеях.
Оригинальное объяснение шакалоглавию Анубиса дал Мережковский в своей книге «Тайна Трех»: «Когда человек идет в пустыне, шакал любит забегать перед ним: забежит, остановится и оглянется, идет ли человек за ним; и снова забежит, как будто ведет его в пустыню, царство смерти: и вот, шакал — бог Анубис — „путеводитель умерших, отверзатель вечных путей“». Не правда ли, любопытное толкование?
На папирусе с изображением Посмертного суда ибисоглавый Тот[61] стоит рядом с шакалоглавым Анубисом. В гностической традиции мы снова встречаем миксантропические облики египетских богов в трансформированном виде. В «Pistis Sophia» (III в.) описываются «судные места» загробного мира. В каждом таком «месте» имеется свой Архонт. Первый Архонт имеет «крокодилье лицо»[62], второй — кошачье[63]. «Архонт, пребывающий в третьем помещении, его подлинное лицо есть собачье лицо, этот, который называется в их месте Архарох» (с. 148).
Анубис был также богом бальзамирования. В результате магической процедуры, когда Анубис накладывал руки на мумию, душа умершего достигала состояния просветления и духовного блаженства. Есть многочисленные папирусы с изображением этого сакрального ритуала (в том числе и в Новом музее). Во время бальзамирования Анубис извлекал сердце умершего для того, чтобы затем взвесить его на «весах правды».
Не входя в малодоступные дебри древнеегипетской мифологии, все же нельзя при созерцании образов «Книги мертвых»[64] избежать вопроса: что же в таком случае символизирует кинокефальность столь великого божества? Если вне мифологического контекста представить себе, что какой-нибудь современный художник, следуя только своей фантазии, изобразит человека с собачьей или шакальей головой, то вряд ли такая картина пробудит чувство трансцендентности, сопровождаемое трепетом и благоговейным страхом, тогда как изображения Анубиса не оставляют сомнения, что перед нами сочетание несочетаемых элементов, вызывающее нуминозное ощущение присутствия существа иного мира, чем наш земной. Но принцип, согласно которому действовали метафизические синтетисты в Древнем Египте, остается неведомым не только людям нашего времени, он также приводил в смущенное недоумение уже греков эллинистического периода. О некоторых из них сообщает Плутарх в своем сочинении «Об Осирисе и Исиде». Противоречивость интерпретации кинокефального образа Анубиса не удивительна. Сам Плутарх намекает на то, что подлинный смысл изображений этого божества доступен только посвященным: «почитатели Анубиса имеют некое тайное знание». Тайное остается тайным, так сказать, по определению, поэтому наряду с эзотерическим знанием имели место и попытки экзотерической интерпретации. Плутарх, судя по всему, относился к ним довольно скептически, хотя и не отвергал их полностью. Чувствуется, что кинокефальность Анубиса представлялась ему трудно изъяснимой вне мистериального контекста. С долей понятного скептицизма он пишет об астрономической гипотезе. Метод такого истолкования мифов, сводящий их к природным и историческим реальностям, был уже известен в классический период и подвергся критике Платоном (о чем несколько ниже). Для него мифы свидетельствуют прежде всего о сверхчувственных, тео-и-космогонических существах и событиях и никоим образом не сводимы к земным фактам.
Плутарх сообщает об астрономической подоплеке кинокефальности Анубиса. Это божество рассматривалось некоторыми античными экзегетами в контексте мифа, представляющего собой «иносказание о затмениях». «Лунное затмение происходит, когда полная луна занимает положение против солнца и из-за этого попадает в тень земли, как, по рассказам, Осирис — в гроб. Затем в свою очередь луна закрывает и затемняет солнце на тридцатый день месяца, но не губит его совсем, как Исида не губит Тифона. И когда Нефтида родила Анубиса, Исида приняла его как своего ребенка; ибо Нефтида — это то, что под землей и невидимо, а Исида — то, что под землей и зримо». Данная интерпретация является уникальной и не имеет подтверждений кроме данного сочинения Плутарха. Весьма примечательно указание на роль Исиды, принявшей к себе Анубиса. В древнеегипетской мифологии этот кинокефальный бог считался сыном Нефдиты от Осириса. Нефдита — жена Сета, противника Осириса[65]. Она побудила Осириса к любовному соитию, обманно приняв облик своей сестры Исиды, затем, испугавшись неизбежной в таких случаях мести со стороны своего законного супруга, она закинула новорожденного Анубиса в тростниковые прибрежные заросли, где несчастный собакоголовый младенец был обнаружен Исидой, принявшей его на воспитание. Плутарх так повествует об этом событии: «Ребенок был найден с большим трудом и с помощью собак, которые вели Исиду; она вскормила его, и он, названный Анубисом, стал ее защитником и спутником, и говорят, что он сторожит богов, как собаки — людей». Данный рассказ косвенным образом проливает свет на мотивы, побуждавшие древнеегипетских синтетистов сочетать несочетаемое в облике Анубиса, хотя этим, безусловно, не исчерпывается суть дела. Не менее важно то обстоятельство, что миф (в изложении Плутарха) явно указывает на метафизический (вневременной) архетип, проекции которого мы находим в различных культурах древности. Сейчас не буду на этом подробно останавливаться, хотя хочу кратко упомянуть наиболее значительные вариации этого архетипа.
1. Аккадский миф, дошедший в более поздней версии, повествует о рождении некоей жрицей легендарного царя Саргона (личности, впрочем, вполне исторической). Поскольку жрица должна была хранить обет целомудрия, то, желая избежать наказания, она положила младенца в тростниковую корзинку и пустила ее по Евфрату. Корзинку выловил водонос Акки и воспитал будущего царя. Затем по прошествии некоторого времени богиня Иштар полюбила юношу, ставшего тем временем садовником, и сделала его могущественным царем. Сама Иштар по своим функциям являет также хороший пример сочетания несочетаемых качеств: будучи покровительницей любви и плодородия, она одновременно являлась богиней смертоносных войн и раздоров.
2. Основатель Рима Ромул и его брат-близнец Рем были брошены в Тибр по приказанию дяди их материи царя Амулия. Братья были вынесены на берег, где их охраняла и кормила волчица. Дальнейшие подробности опускаю в силу их общеизвестности. Разве стоит только упомянуть загадочные разночтения при попытке установить родителей близнецов. Наиболее достоверным мнением — с мифологической точки зрения — является признание отцом Ромула и Рема бога Марса. Не менее достоверно мнение о том, что им был троянец Эней (некоторые, однако, считают его дедом).
3. Мать Моисея, «не могши долее скрывать его, взяла корзинку из тростника, и осмолила ее асфальтом и смолою; и положивши в нее младенца, поставила в тростнике у берега реки» (Исх. 2, 3). Корзинка была обнаружена дочерью фараона. Она сжалилась над плачущим младенцем и взяла его на воспитание. «И научен был Моисей всей мудрости Египетской» (Деян. 7,22)[66] В таком случае естественно предположить о знакомстве Моисея с мифом об Исиде и Анубисе, нашедшим отражение в его собственном житии. Впрочем, не обязательно предполагать такое знакомство, а лишь метафизическое единство самого архетипа инициации, имевшего различные модификации в культурах, еще хранивших связь со своими мистериальными основами. Поразительно множество совпадений: вплоть до мельчайших деталей. В обоих случаях, например, фигурирует «корзинка из тростника», оставленная опять-таки в тростнике на берегу Нила. Дочь фараона вполне может рассматриваться как земная проекция Исиды, являющейся, согласно Плутарху, богиней «небывало мудрой и расположенной к мудрости… более всего ей присущи способность познавать и знание». Исида собирает и хранит «священное слово», которое она передает «посвященным в мистерии». Эта богиня — дочь Геба, хтонического божества, от которого по мистическому преемству наследовали свою власть фараоны. Геб — «князь князей», Владыка Египта. Он властвует и в загробном мире. Соответственно, Исида и есть подлинная «дочь фараона», спасающая Анубиса, вытаскивая его из зарослей прибрежного тростника. В «Исходе», однако, «дочь фараона» спасает Моисея вопреки воле своего отца, что оставляет простор для дальнейших мифологических спекуляций, выходящих за рамки данного письма. Например, под «фараоном» можно разуметь мужа Нефтиды Сета, врага Осириса. Мифологическое мышление вполне допускает такие смысловые смещения.