Но вернемся непосредственно к мифу о рождении Анубиса, событии — в отличие от историй Саргона, Ромула и Моисея, — носившем чисто теогонический характер и имевшим место за чертой времени и пространства, хотя миф повествует о рождении, используя символы, заимствованные из земной действительности. Миф указывает на архетип мистериального посвящения (инициации). «Корзинка из тростника», брошенная в реку, прообраз саркофага, в который полагался инициируемый, чтобы пережить в нем подобие мистической смерти. Отголоски этой традиции — в сильно модифицированном виде — сохранялись еще в ранневизантийском богословии. Для свт. Григория Нисского родители Моисея — это «мудрые и предусмотрительные мысли». Речной поток (Нил) — «жизнь, протекающая в непрестанных волнениях страстей, в которых тонет и захлебывается всякий, кто в него попадет». Спастись можно только в «ковчеге» («корзинке из тростника»). Он же не что иное, как «воспитание, состоящее из различных наук, которое удерживает человека на плаву и ставит его выше житейских волн».
Чтобы яснее отметить сверхчувственный характер события, рассказанного в форме мифа, древнеегипетские посвященные прибегали к различным формам сочетания несочетаемого. Прошедший инициацию жрец «становился причастным к мудрости, окутанной мифами и речениями, несущими в себе смутные проблески и отражения истины». Именно по этой причине посвященные «символически выставляют перед храмами сфинксов в знак того, что тайная мудрость заключает в себе их учение о божественном» (Плутарх)[67]. Очевидно, речь идет не только о Сфинксах, но и других формах сочетания антропоморфных элементов с териоморфными (см. прим. 22 в цит. изд. Плутарха).
Но с ходом времени посвятительное знание угасало, что дало повод для более приземленного толкования древних мифов. Поэтому многие сочетания несочетаемого рассматривались как образные отражения астрономических фактов, о чем уже была речь несколько выше. Плутарх приводит два распространенных объяснения собакоголовости Анубиса. Согласно первому, Нефтида символизирует то, что находится под землей, Исида — то, что над землей. «Соприкасающаяся же с ними и называемая горизонтом окружность, общая им обеим, названа Анубисом и изображается в виде собаки (курсив мой. — В. И.), потому что собака равно владеет зрением и днем, и ночью». В действительности речь идет об Анубисе как боге пограничной зоны (Ubergangszone, по выражению Ассмана) между Верхними и Нижним (загробным) мирами. Ассман замечает, что Анубис является не только Господином этой «зоны», но и ей самой[68].
Согласно другой — эллинистическо-синкретической — интерпретации, Анубис отождествлялся с Кроном[69], «потому что он все рождает из себя и зачинает (кюо) в себе, за что и получил якобы прозвище собаки». К такого рода толкованиям Плутарх относился весьма осторожно: «есть основание сказать, что каждый в отдельности утверждает неправильно, а все вместе — правильно». Более было ему по душе мистериальное истолкование мифов. Еще более отрицательно к поиску «правдоподобных» объяснений мифических существ и событий относился Платон. В диалоге «Федр» он устами Сократа иронизирует над теми, кто пытается истолковывать мифы как повествования о естественных, природных процессах, скрытых под образной формой.
Когда Федр спросил Сократа: верит ли он в истинность мифа о похищении Орифии Бореем, то философ признал, что разумнее придерживаться традиционного понимание мифа, чем следовать тогдашним искателям «правдоподобных», естественных объяснений, утверждавших, что под формой сказания скрывается история гибели девушки, сброшенной в реку порывом бурного северного ветра (Борея)[70]. Если следовать логике тогдашних «просветителей», то пришлось бы тогда изыскивать «естественные» объяснения для мифических существ, являвших самые причудливые формы сочетания несочетаемых элементов. Такому рационалисту пришлось бы «восстанавливать подлинный вид гиппокентавров, потом химер[71] и нахлынет на него целая орава всяких горгон и пегасов и несметное скопище разных других нелепых чудовищ» (Федр). Отказываясь от рационалистического отношения к мифам, Сократ в то же время не считал для себя возможным дать этим «чудовищам» собственное истолкование. Аргументация такого отказа симптоматично характеризует тогдашний поворот от мифического к философскому сознанию: кратко говоря, от имагинативного образа к рассудочному понятию.
Сократ не отрицал возможности нового подхода к мифу, способного раскрыть его подлинный духовный смысл, не прибегая при этом к поиску естественных — «правдоподобных» — объяснений, но такая интерпретация, с его точки зрения, дело далекого будущего. На тот период ставилась иная задача: пройти через игольное ушко самопознания. Пока не достигнуто познания принципа Я как «своего», смешно «исследовать чужое», т. е. интерпретировать мифы уже не переживавшиеся как имагинативные откровения духовной реальности. Поэтому «доверяя общепринятому», говорил Сократ, «исследую не это, а самого себя». Таким образом, Платон наметил путь, которому надлежало следовать европейскому сознанию для того, чтобы на новом уровне получить доступ к древней Мудрости. Параллельно этому процессу становившиеся все более и более редкими подлинные посвященные хранили в тиши мистериальую традицию. Климент Александрийский подчеркивал: «Египтяне не доверяют таинства первому встречному и не открывают непосвященным знаний о божественном». В своих «Строматах» он сам дал несколько примеров истолкования древнеегипетской символики, которые, однако, носят по большей части либо «естественный», либо аллегорический характер. Так, символ Солнца в виде корабля или крокодила означает, согласно Клименту Александрийскому, «что Солнце, совершая свой путь через мягкий и влажный воздух, порождает время, символом которого в некоторых священных мифах был крокодил». Нельзя отрицать, что такой «правдоподобный» смысл, действительно, включался египтянами в иерархию смыслов, присущих данному образу, но, несомненно, им не исчерпывался. Примером аллегорического истолкования служит разъяснение Климента, что лев символизирует «силу и мощь», а вол — «всю землю, земледелие и питание». Более сложным представляется символика Сфинкса: «Сфинкс же означал силу, соединенную с разумом, поскольку его тело львиное, а лицо — человеческое». Таким образом, сочетание несочетаемого для Климента Александрийского имеет вполне удовлетворительное объяснение и не представляется чем-то абсурдным и нелепым. Следуя такому методу, можно также найти глубокий смысл и у других мифических существ, в облике которых синтезируются внешне несочетаемые элементы, хотя их подлинное значение остается скрытым в глубинах древних мистерий.
Именно поэтому мне ранее в нашей переписке не хотелось затрагивать вопрос о древнеегипетской мифологии. Для того чтобы пояснить характер первого типа символизации (МС), я предпочел взглянуть на него глазами Моро и Бёклина и, так сказать, рикошетом коснуться древнегреческих символов, идя от более позднего и нам более близкого к более дальнему, но все же немного более понятному, чем египетский вариант метафизического синтетизма. Однако Ваше письмо побудило меня все же коснуться этой заповедной темы в надежде, что мы лучше поймем друг друга в наших усилиях интерпретировать мистические истоки символизма, обнаруживаемые при изучении памятников Древнего Египта и Греции (разумеется, и других древних культур).
Отношение к метафизическим синтезам (сочетаниям несочетаемого), созданным в рамках этих культур, можно классифицировать следующим (приблизительным) образом:
— нулевое; оно характерно для современного человека, экзистенциально порвавшего связь с мифологией и символикой древнего мира; мифы и символы находятся вне поля его сознания; в лучшем случае они воспринимаются в экскурсионно-туристическом контексте и не вызывают ни душевного отклика, ни познавательного интереса;
— лукианско-вольтерьянское; здесь присутствует и карнавально-игровой момент; достаточно вспомнить трансформацию образа Сфинкса в садово-парковой скульптуре XVIII в.; нельзя отрицать влияния Лукиана на западноевропейских гуманистов и сатириков, но для метафизических исследований он все же, как мне представляется, дает немного;
— академическо-научное; не нуждается в особом комментарии: понятно, о чем речь; есть интересные попытки перейти границы такого подхода и более серьезно отнестись к эзотерическому аспекту древнеегипетской культуры; имеются и обратные попытки: максимально редуцировать научный интерес к религиозно-мистическим темам;
— антично-герменевтическое; имею в виду античные толкования мифов как образных выражений астрономических и прочих природных фактов; таким же образом позднее пытались расшифровывать трактаты средневековых алхимиков;
— мистериальное; древнеегипетская эзотерика от нас скрыта за семью печатями, но можно получить хотя бы некоторое представление о том, какое значение имели мистерии в древности, изучая соответствующие тексты у Платона, Плутарха, Апулея, Ямвлиха, Прокла, а также интерпретацию мистерий у Шеллинга и Юнга, не говоря уже о специальной и оккультной литературе.
Согласно этой классификации, для метафизического синтетизма имеют смысл и значение только последние три типа отношения к древнеегипетской символике. Они могут комбинироваться в самых различных пропорциях. Должны быть приняты во внимание и многообразные переходы между ними, не лишенные характера размытостей. Но в рамках нашего Триалога, как мне кажется, только на этой основе возможен продуктивный разговор о «сочетаниях несочетаемого» в древних культурах.
Буду рад услышать Ваше мнение по этому вопросу, что не означает, конечно, необходимости в дальнейшем беседовать о Сфинксах и кентаврах, тем более, если они действительно антипатичны моим милым собседникам. Приемлю и молчание как знак деликатно выраженного несогласия. Тем у нас, слава Богу, более чем достаточно.