Свидетельств об их существовании (в смысле Григория Нисского: предсуществовании) более чем достаточно. Можно взять для примера Киево-Печерский патерик, в котором повествуется о строительстве Успенского собора. Строители — византийские мастера, — перед тем как отправиться в Киев, «видели ее на небе». Затем рассказывается, как прп. Антоний просил Бога указать место для строительства «огнем» («укажи ныне место огнем»). «И пал огонь с неба… проложил долину, подобную глубокому рву». Нет никаких оснований сомневаться в подлинности таких чудес, особенно если принимать их в качестве имагинаций, выражающих сверхчувственные реальности (в данном случае: архетип храма). Аналогичные истории встречают нас и в западных хрониках (например, история строительства кёльнского собора).
Некто в черном: Опять заводишься?
Я: Пожалуй, он прав. Зачем мне уподобляться часам?
Некто в черном: Вот я про то и говорю. Я всегда прав. Пошли-ка лучше в кафе.
Я: Да, он прав, но все же под конец хочу отметить: два важнейших вопроса, затронутые в письме В. В., остались пока без ответа…
Некто в черном: И слава Богу! Пошли!
(уходят)
С дружеским приветом В. И.
P. S. Выпив чашку кофе и выслушав «Симфониетту» Яначека, подумал: а не напрасно ли я под влиянием Некто в черном или, лучше сказать, некого настроения оборвал свое письмо, подойдя к, по сути, самым важным вопросам. Но может, действительно, вместо того, чтобы залезать неосмотрительно в лабиринт абстрактных понятий, лучше поговорить о Сегантини? Опять-таки, кстати, почему Вы пишете, что этот художник «сугубый (?!) реалист» в моем представлении? Я о Сегантини, ведь, еще не проронил ни слова, но собираюсь проронить в сле…
Некто в черном со всей силы хлопает Вл. Вл. по плечу. Тот в испуге оборачивается…
Некто в черном (с угрозой): Опять принялся за старое?
Предварительные итоги дискуссии о символизации
(17.09.11)
Дорогие друзья,
немного разгреб набравшиеся за время отпуска неотложные дела, а на столе уже собираются новые. Процесс этот, увы, бесконечен. Поэтому волевым усилием отложил все неотложное на журнальный столик, тоже заваленный чем-то актуальным, и сел за небольшое письмишко. Напомнить (особенно Вл. Вл.), что азъ еще не только есмь, но и пытаюсь что-то делать для нашего общего дела.
Прочитал с удовольствием и большой пользой для себя последнее письмо Вл. Вл. из сферы египетской мифологии, архетипики, искусства (и перечитал предшествующие — из сферы античной мифологии плюс европейского искусства, ее выражающего). Восхищен Вашей эрудицией, друг мой, и Вашей укорененностью в эзотерической сфере, мне практически совершенно недоступной. О чем я, особенно читая Ваши вдохновенные письма, искренне сожалею.
Ваш же покорный слуга, как вы знаете, друзья, посвятил фрагменты своего отпуска этим летом (в начале его и в конце) паломничеству к святым для эстетика местам — крупнейшим музеям и памятникам высокого искусства Европы: Вена, Зальцбург, Мюнхен, Фрайбург, Базель, Равенна, Флоренция, кое-что еще плюс эстетический опыт в швейцарских Альпах, на ее высочайших вершинах (Матерхорн, Юнгфрау, Монблан) и на берегах живописнейших озер — неделю прожил в Монтрё с выездами к вершинам и другим озерам. Все эти названия поют в наших душах, вызывая духовное ликование и эстетическое волнение. Слава Богу! Удалось! Еще как удалось! За две двухнедельные поездки прожил огромную эстетически возвышенную и духовно возвышающую жизнь.
При этом поездки по музеям, памятникам, шедеврам природы сопровождались и мыслительной деятельностью вокруг поднятой нами в письмах этого года проблемы символизации. Надеюсь, что при ближайшем свободном временном просвете удастся как-то вербализовать хотя бы частично этот опыт.
Сегодня же хочу просто кратко и скорее для себя резюмировать, что же вырисовывается из того немалого материала, которым мы обменялись за прошедшие месяцы года.
Поставлена проблема символизации как основы художественности в искусстве. Активно развернувшаяся дискуссия между мной и Вл. Вл. в основном дала, как мне представляется, хорошие результаты. И это несмотря на то, что при ближайшем рассмотрении выясняется, что полемика идет как бы в разных и почти не пересекающихся плоскостях. Употребляя одну и ту же терминологию, мы вкладываем в нее разные смыслы. И семантическое сближение продвигается с большим скрипом. Многое объясняется различными начальными установками и духовными позициями.
Вл. Вл. дал нам развернутое изложение (еще не завершенное, но главный смысл понятен) своей теории метафизического синтетизма (МС), и с этой позиции своей, как он ее называет, «приватной эстетики» разворачивает авторское понимание символизации и символа в искусстве. Основу его составляет, если я правильно понял, такое сочетание несочетаемых элементов в искусстве, которое имеет свой архетип в метафизической сфере (на иных планах бытия, доступных лишь посвященным). Только в этом случае возникает собственно символизм в искусстве (с древнейших времен до наших дней — от Древнего Египта до символизма рубежа XIX–XX вв., Раушенберга, Шварцмана, Бойса, Флэвина и т. п.). Это понятно, но художественный ли это все-таки символизм? Аргументация о. Владимира меня не убеждает. Возможно потому, что у меня нет доступа к сфере тех архетипов сочетания несочетаемого, о которых он постоянно говорит. Этот мир, увы, закрыт от меня. Вероятно поэтому я не испытываю никаких эстетических реакций от созерцания сфинксов, кентавров, панов, нереид и других синтезов человека и животного. Даже ссылка Вл. Вл. на знаменитого кентавра Боттичелли меня не убеждает. Я пару недель назад был в Уффици, созерцал этого кентавра, но не испытал никакого удовольствия от этой картины. Думаю, она случайна в творчестве Боттичелли и его явная неудача. Правда, не исключаю, что, если бы мне открылся план архетипов людей с шакальими и другими головами, хвостами, копытами, я, возможно, имел бы иной эстетический опыт и не иронизировал бы вместе с безбожником Лукианом над тем, что открывается только избранным.
Не имея эзотерического опыта выхода на план синтетических архетипов, я исхожу из опыта, более доступного и мне, и всем, имеющим достаточно развитый эстетический вкус, т. е. претендую на определенную общезначимость (тоже в достаточно узких рамках, естественно, особенно в наше время господства пост-культуры и техногенного варварства) своей теории. Как мне представляется, я для этого и был призван в профессию эстетика. Мое понимание символизации и художественного символа есть некоторое обобщение идей классической эстетики в этой сфере от Шеллинга и романтиков до русских символистов и религиозных мыслителей начала XX в. В ней не так уж и много чего-то специфически моего. Только обобщение под моим углом зрения и понимания.
Концепция художественного символа вырастает у меня на основе осмысления и определенного развития теорий художественного образа, как завершения его многоступенчатой структуры в многомерном пространстве творчества-произведения-восприятия. Понятно, что в этом пространстве под архетипами <если уж мы желаем воспользоваться этим предельно расплывчатым термином — даже Вл. Вл., — сознательно или нет, — употребляет его по крайней мере в двух разных смыслах: онтологических архетипов неких планов бытия (архетипы Анубиса, Сфинкса, Пана и т. п.) и юнгианских архетипов сознания (личностного или коллективного бессознательного)> я понимаю нечто совсем иное, чем Вл. Вл. Практически очень редко употребляю этот термин, но останавливаюсь на более привычных в эстетике понятиях прототипа, прообраза, первообраза — тоже, увы, с весьма многозначной семантикой.
В этом плане я вслед за ранним Лосевым, говорившим о художественной форме и выражении, склонен утверждать, что подлинный художественный символ (и его носитель художественный образ) сущностно антиномичен. Он и имеет некий духовный первообраз вне себя (архетип, если хотите, в метафизической сфере), к которому вроде бы отсылает реципиента, и одновременно не имеет его, но весь этот первообраз целиком и полностью содержит в себе, обладает, используя терминологию Лосева, примененную к художественному образу, «автономно-созерцательной ценностью».
Первообраз (или архетип), к которому отсылает художественный символ, содержится только в нем самом, он совершенно уникален, не существует нигде и никоим образом кроме как в данном художественном символе, который, как мы помним, есть процесс субъектного творчества-восприятия. При этом это такой уникальный первообраз (архетип), тождественный самодостаточному и самодовлеющему образу, который открывает врата к чему-то иному, уже в символе не содержащемуся — к индивидуальному для данного реципиента окну в метафизическую реальность, к лично его гармонии с Универсумом. В этом и заключается его специфически художественный антиномический символизм: и самодовлеющий образ, и открывающий врата, ведущий — путь к чему-то иному, чем он сам.
Существенна и проблема энергетики художественного символа. Мы вроде бы единодушны с Вл. Вл. в том, что мудрая дефиниция символа о. Павла Флоренского относится во всей своей полноте только к культовым символам. Тем не менее Вл. Вл. полагает именно этот символ («теургически сочетающий несочетаемые энергии» — в 1-м пункте его развернутого определения) в основу любого художественного символа, т. е. усматривает и в художественном символе реальную энергетику архетипа. Я же такой энергетики по понятным из вышеизложенного причинам не ощущаю, но убежден, что в символе наличествует присущая только ему особая визуально-пластическая энергетика (если хотите — эстетическая энергетика), которая и составляет его действенную силу и великую тайну искусства. Однако это материи, почти не поддающиеся осмыслению. Здесь следует остановиться и ждать какого-то нового всплеска аналитических способностей, нового уровня исследовательского вдохновения.