В. И.) с более низким разрешением и легко умещались на 640-гигабайтном жестком диске Western Digital, весом чуть больше 220 граммов“.
Томас Руфф.
ma.r.s. 23.
2010
Текст вполне уместный в технической инструкции по использованию данных технических чудес и бесспорно понятный теперь даже подросткам, не говоря о профессионалах фотоискусства, но в художественной литературе он приобретает несколько иной смысл. Своим сухим прозаизмом и деловитостью он вносит в ткань романа „коллажным“ способом нечто от языка роботов, постчеловеческого языка. И это делается Уэльбеком вполне умышленно как знамение грядущей самоликвидации рода человеческого. Подобное предчувствие (настроение) присуще и Руффу. Оба художника передают атмосферу соскальзывания современного сознания в совершенно новое измерение. Марсианские образы, многократно переработанные при помощи дигитальных ухищрений, превратились у Руффа в произведения абстрактного искусства, несущих в то же время явный отпечаток „инопланетности“. Включенный в ткань „романа“ космический элемент еще более подчеркивает провал сознания во вне— или постчеловеческий план бытия.
Если из первого зала (притвора») повернуть налево (так я и сделал), то попадаешь в «Raum 3», где экспонируются «Субстраты», а если бы я двинулся вправо, то попал бы в «Raum 13». Его тема — «Interieurs». «Субстраты» затягивают в безумные пространства виртуального «Ничто», кружат голову псевдоастральными вихрями из антимиров. «Интерьеры», напротив, приглашают в мир мертвящей скуки прозаического быта в глухих уголках немецкой провинции конца 1970–1980-х гг. Руфф снимал уголки чистеньких, скудно обставленных мещанских комнат, как бы навсегда покинутых человеком и превращенных еще нам неведомыми существами в подобие этнографического музея. Джед также создал серию с изображением интерьеров, в которых действовали представители обреченных на исчезновение профессий. Если Джед «и начал с ремесел, дышащих на ладан, то вовсе не для того, чтобы проливали слезы над их скорым исчезновением: они действительно были обречены на умирание, и ему важно было успеть запечатлеть их на холсте, пока не поздно». Запечатленные Руффом интерьеры к нашему времени почти исчезли. То, что их сменило, можно охарактеризовать вслед за Мураками следующим образом: «Просто, эффективно — и абсолютно безжизненно». В подобных образцовых и набитых техникой квартирах кажешься самому себе «человеком-инкогнито, у которого отняли память и личность».
Пойдем дальше налево.
«Raum 5». В него переходишь из зала, насыщенного переживаниями «гаек и болтов», и предстаешь перед образами звездного неба. Тема: «Sterne». Руфф создал эту серию между 1989 и 1992 гг., использовав копии негативов из архива «European Southern Observatory» (ES0). Как и в случае с марисанскими фотографиями, Руфф превращает снимки звездного неба в Южном полушарии в абстрактные композиции: черные плоскости с белыми точками в различных комбинациях.
В этом же зале на одной из стен развешаны небольшие по формату произведения, на мой взгляд, художественно наиболее значительные. Тема: «Nachte» («Ночи»). По эстетическому достоинству они приближаются к работам Магрита и даже в некотором отношении — по силе производимого им впечатления — их превосходят. Руффа вдохновили транслируемые телевидением съемки ночных операций во время войны в Персидском заливе (Golfkrieg) (1990–1991). Полученные при помощи специальной аппаратуры снимки даны в магическом зеленоватом освещении. Этот колористический эффект и вдохновил Руффа использовать его для своих ночных съемок, производимых в мрачных и пустынных дворах и задворках в Дюссельдорфе: призрачный мир, опустевшие дома, кое-где светящееся мертвенный светом окно (эффект, знакомый еще де Нунку и затем усиленный Магритом). У Фернанда Кнопфа есть также пейзаж под названием, хорошо передающим смысл подобных картин: «Оставленный город». Можно так назвать и выставку Руффа. Еще точнее было бы написать: «Оставленный мир» (на теологическом языке: «Богооставленный мир»).
Томас Руфф.
Ночь 17 III.
1992
Пожалуй, пора остановиться. Полагаю, что, пробежав со мной по трем-четырем залам, вы, дорогие собеседники, составили себе представление о характере всей выставки. Первых четырех залов оказалось для меня вполне достаточно, чтобы проникнуться замыслом Руффа (не знаю, в какой степени умышленном) создать своего рода психограмму современной цивилизации (если еще к ней применимо слово душа). Остальные залы я просто пробежал, кое-где от усталости присаживаясь на скамейки (увы, их было мало: исчезает уют из музеев). Затем вернулся в гостиницу. Немного отдохнул и отправился в Старую Пинакотеку, где погрузился в созерцание пейзажей Клода Лоррена.
Мне кажется, что ретроспектива Томаса Руффа заслуживает внимания прежде всего в контексте нашей дискуссии о типах символизации. В МС упомянут нигилистически-абсурдный тип. Символизм окончательно переходит в свое инобытие. «Истолкование символа (образа) в отличие от сюрреализма (как предшествовавшего типа символизации) не невозможно, а ненужно, ибо все сводится к Ничто. Бытие, брошенное в Ничто». Как говорил один из персонажей романа Уэльбека: «Нам уже не требуются идеи Бога, природы или реальности». Что не требуется идея Бога — это неудивительно. Атеизм давно стал чем-то само собой разумеющимся, признаком западной цивилизации. А вот новым является исчезновение из современного сознания идей природы и реальности, вытесняемых постепенно дигитальными технологиями. Картина мира, начарованная современной наукой, уже не имеет ничего общего с природой в том смысле, в котором она понималась еще в XIX в. На наших глазах теперь происходит исчезновение не только идеи реальности, но и самой реальности. В таком контексте сама потребность в онтологии начинает казаться «детской болезнью человеческого разума» (Уэльбек). Такой же вывод напрашивается после осмотра выставки Томаса Руффа.
Теперь совсем кратко расскажу о другой выставке. Ее я бы отнес к разряду случайных. Такие выставки могут быть, а могут и не быть. Хорошо, конечно, что собрали вместе 91 картину Пикассо, Бекмана и де Кунинга из Петербурга, Лондона, Парижа и даже из Канберры (Австралия). Большинство работ хорошо знакомы, так что в этом отношении никаких открытий для меня не было. Тема выставки: «Женщины» («Frauen»). На мой вкус, слишком прямолинейная формулировка. Но общая концепция интересна. Вся экспозиция разделена на пять тематических групп, долженствующих охватить все аспекты образа женщины у вышеупомянутых трех мастеров.
Как-то нет особой охоты входить в подробное описание этих разделов выставки. Жаль, что Бекман представлен — за некоторыми исключениями — вещами второстепенными и мало показательными. Самое интересное в его творчестве — триптихи — отсутствуют (кроме одного из собрания самой PdM, да и то неудачно перемещенного в маленький зал). Де Кунинг очень однообразен и в таком количестве утомляет глаз своей болезненно искусственной дикостью. Пикассо, как всегда, великолепен в своей разрушительной изобретательности, но если речь идет о женщинах в его творчестве, то можно было бы подобрать более репрезентативные вещи.
Второй раз я не пошел ни на эту выставку, ни на ретроспективу Руффа, предпочитая, забыв времена и сроки, бродить по залам Старой Пинакотеки. В Новой Пинакотеке изучал Бёклина.
Отправив это письмецо, я собираюсь вернуться к своему «Триптиху». Меня также очень затронули последние послания моих собеседников, которые выводят нашу дискуссию на новый уровень. Хотелось бы поговорить на эти близкие уму и сердцу темы.
С дружеским приветом
Всегда вас помнящий В. И.
P. S. (17.05). Это письмо первоначально было задумано как рассказ о непосредственных переживаниях во время осмотра ретроспективы Томаса Руффа. Приступив к вычитке написанного и вступив в борьбу с опечатками и прочими погрешностями, я одновременно начал подыскивать в Интернете литературу о творчестве заинтересовавшего меня фотохудожника. Стали обнаруживаться интересные факты, которые требуют изменить характер моего письма, превращая его из простого рассказа в искусствоведческую статью. Но все же мне хочется сохранить первоначально избранный стиль, подобающий приватной герменевтической процедуре, отложив решение возникших проблем на более позднее время.
P. P. S. (19.05). Прочитав послание В. В., полученное в четверг, пожалел, что так кратко написал о выставке «Frauen». Однако если подумать, в какие мистические и психологические дебри могло бы нас завести обсуждение вопроса о «великой тайне», то все же кладу перст на уста свои…
(20.06.12)
Дорогой Владимир Владимирович,
хочу с запозданием отреагировать на Ваше письмо месячной давности. В нем речь шла о ретроспективе неизвестного мне фотохудожника Томаса Руффа и о новой для меня книге Мишеля Уэльбека. Понятно, что и то, и другое не могло не заинтересовать. Тем более что Вы очень развернуто и достаточно пиитетно пишете об этих явлениях, ставших в Вашей интеллектуальной жизни «неслучайными событиями». Наша переписка, помимо всего прочего, хороша, по-моему, и тем, что время от времени открывает нам незнакомые имена и явления в области искусства. Так как Руффа у нас в отечестве в данный момент посмотреть было негде, я двинулся в Интернет и обнаружил там несколько сотен его работ, что дало мне достаточно полное представление о его творчестве.
Увы, открытием оно для меня не стало. За последние десятилетия я видел в зарубежных музеях современного искусства и на соответствующих выставках, в том числе и в России, много фотохудожников подобного типа и, пожалуй, даже значительно более интересных. Возможно, среди них мелькали и работы Руффа, но я никак не акцентировал на них своего внимания. Все это, на мой взгляд, арт-производство пост-культурного периода, не лишенное нередко и эстетического качества гламурного или масскультного типа. Во многих фотообъектах, выполненных теперь с помощью мощных дигитальных камер и потом еще доработанных в фотошопах, часто бывает немало красивости; некоторые из фотохудожников добиваются эффектов, близких к известным нам направлениям авангардной, а иногда и передвижнической живописи, но лишь внешне. Внутренне они, как правило, пусты и мертвенны, как Вы точно пишите о красках Руффа. В частности, я видел как-то в нашем Мультимедийном центре выставку работ, близких к сюрреализму, в другой раз — к абстрактной живописи.