В современном литературном процессе на всех уровнях прослеживается стремление к смысловой, жанровой и стилистической многомерности. Сама жизнь заставляет писателей в той или иной форме — иногда даже против своей воли — переступить границы внешней действительности и ввести в свои произведения существа и события иных планов бытия. Харуки Мураками как-то признался, что у него нет особого желания специально писать «мистические» романы, но, начиная в сердечной простоте рассказ о «земных» событиях, он убеждался, что углубление в них само собой приводит его сознание в соприкосновение с «иными мирами» (это мой свободный пересказ, под рукой нет текста самого Мураками, но суть его мысли, надеюсь, передал более или менее адекватно). Мне кажется, что наступают времена, когда все более и более наша обычная жизнь будет понятной только в свете познания ее духовного измерения.
Также это относится и к области герменевтических процедур. Можно, например, задаться скромной целью описать для друзей свои впечатления, полученные при посещении какого-нибудь музея, не ставя при этом никаких «мистических» или, упаси Бог, «эзотерических» задач, однако при углублении в переживания, вызванные созерцанием экспонируемых произведений, неожиданно наталкиваешься на смысловые слои, указующие на действие архетипов, восхождение к которым выводит за пределы эмпирического сознания. Как в свое время отметил Карл Густав Юнг, описание таких переживаний с трудом укладывается в научные рамки и требует использования образного языка, наработанного мифологией[116]. Нетрудно представить себе, что соприкосновение со сферой действия архетипов влечет за собой употребление мифологической лексики. Еще один шаг, и на наших глазах реципиент из занудного искусствоведа, сочиняющего скучные статейки, превращается в героя романа, странника по музейным лабиринтам, отправившегося на поиски утраченного в сознании мифа. Поэтому понятно, что этюды, посвященные творчеству Постава Моро, могут вызвать приятные моему сердцу ассоциации с романом.
Некто в черном: Ты не похож на героя…
Я: Так я не в том смысле…
Некто в черном: Все равно, не похож.
Я: Заменим «героя» на «персонаж»… подходит?
Некто в черном гымкает что-то невразумительное… затягивается сигаретой… после некоторой паузы: Вот я — настоящий герой… я бы начал с того, что пошел бы в бар… ну, там и все прочее… Уэльбека читал?
Я: Читал.
Некто в черном: Ну так вот… а ты какую-то тягомотину про музей тянешь. Уши вянут. Займись лучше проблемами атрибуции… (замолкает)
Я: Какой атрибуции? Причем здесь атрибуция? Я «Триптих» хочу закончить.
Некто в черном (со вздохом): Безнадежен… (исчезает)
Я: (с еще более глубоким вздохом): На всех не угодишь.
На экране появляется надпись: В июне мне снова удалось побывать в Париже. Как и в прошлый раз, забросив чемодан в гостиницу…
Некто в черном (неожиданно появляясь): В какую?
Я: Кому это интересно… Не мешай.
Некто в черном: Мне интересно.
Я: В ту же, в ту же. Люблю повторяемость в жизни.
…Я отправился в музей Гюстава Моро.
Все повторяется: та же гостиница, те же станции метро, но настроение другое. В ноябре — легкое волнение первооткрывателя, пытающегося пробраться в спешке к заветному святилищу. Теперь: покой, уверенность, приятное чувство человека, хорошо разбирающегося в сложных переходах парижского метро и уверенно перебегающего запутанные перекрестки. Ясна и цель: еще раз сосредоточиться на работах, выставленных на третьем этаже. К тому времени этюд о «Юпитере и Семеле» был закончен, и оставалось приступить к описанию «Явления»[117], «Единорогов» и алтароподобного полиптиха «Жизнь человечества».
Спешить особенно было теперь незачем. Выйдя из метро и хорошо помня, в какой переулок нужно свернуть, заглянул в ресторанчик с видом на мрачновато замысловатую громаду Сан Трините…
Некто в черном (удовлетворенно): Таки был ресторанчик, ну, это дело другое…
Я: Слова не дает сказать. Да, пообедал…
Некто в черном: Ты не стесняйся, вали все как было.
Я: Ничего не было. Съел омлет и пошел в музей. А ты исчезни… видишь, как трудно начать.
Некто в черном исчезает.
Вход в музей. Перемен нет, и у кассы тоже никого нет. Билетер — он же торгует книгами и открытками в маленьком киоске — посмотрел на меня как бы что-то припоминая, то ли подозрительно, то ли с благожелательным удивлением. Вероятно, редко кто приходит сюда во второй раз.
Начинаю с осмотра квартиры, не произведшей на меня в прошлый раз особого впечатления. Теперь я никуда не рвался. Можно позволить себе роскошь быть внимательней к мелочам. Поскольку, оказалось, здесь можно фотографировать без вспышки, сделал несколько снимков. Они лежат теперь передо мной на столе… пожалуй, в первом письме несколько поспешил со своими бегло критическими замечаниями. Явно не так была настроена оптика, сильно подпорченная современным искусством. А главное: тогда в душе теплилось ожидание, подпитанное чтением Гюисманса, увидеть нечто от предсюрреалистического обиталища дез Эссента, нечто сразу же и надолго поражающее своей изысканной причудливостью, отвергающей всякое сближение с обычными представлениями об устройстве человеческой жизни. Вспомните, например, кабинет дез Эссента, стены которого были заняты книжными эбеновыми шкафами и полками, а пол устелен мехом голубого песца (!). К массивному меняльному столу XV в. придвинуты глубокие кресла с подголовником и старинный, кованый пюпитр — церковный аналой, на котором в незапамятные времена лежал дьяконский требник, а ныне покоился увесистый фолиант, один из томов «Glossarium mediae et infimae latinitatis» («Словарь средневековой и простонародной латыни») Де Канжа[118] (Наоборот). Свою спальню дез Эссент пародийно стилизовал под монашескую келью[119]. Он «покрыл стены шафранным шелком, а снизу обил их темноватыми фиолетовыми панелями из амарантового дерева…»
…Нельзя тут не прервать цитату…
Амарантовое дерево… что сие такое? Словарь отвечает: это «вест-индское дерево не совсем известного происхождения (очень мило, не правда ли? — В. И.). Это тяжелое, умеренно твердое дерево с тонкой, однако несколько пористой тканью. На свежем разрезе оно глядит красновато-серым. Постояв некоторое время на воздухе, оно принимает прелестный фиолетовый или пурпурово-красный цвет».
…«Получилось неплохо: комната — издали, разумеется, и впрямь напоминала монастырский покой. Потолок затянули чисто-белым шелком а-ля побелка, однако ее белизна вышла умеренной».
Ложе дез Эссента было «выковано и покрыто эмалью в допотопное времена, а на его спинках красовался орнамент с тюльпанами и виноградными листьями, как на лестничных перилах в старинных особняках».
Некто в черном: Ты, что, весь роман хочешь переписать?
Почему бы и нет? Вполне оправданный прием. К тому же, говоря словами Томаса Манна, «осмысленное, вдумчивое переписывание… — такое же трудоемкое и долгое дело, как изложение собственных мыслей».
Некто в черном: С которыми у тебя, брат, что-то плоховато…
Нет, положительно, так невозможно работать. Ставлю точку. Иду на кухню: варить спагетти.
Некто в черном (сквозь зубы): Опять слизнул у Мураками…[120]
(12.09.12)
(Автор усаживается за стол, беспокойно оглядываясь по сторонам. Убедившись, что двери плотно закрыты, включает лэптоп и принимается за работу.)
Если воспринимать квартиру Гюстава Моро, предварительно начитавшись Гюисманса, то ничего, кроме легкого разочарования, испытать нельзя, но если отдаться своим впечатлениям более непредвзятого в результате можно лучше представить себе внутренний мир художника. При первом посещении не хотелось останавливать свое внимание на обстановке почти кукольных по размеру комнаток, на стенах которых трудно рассмотреть плотно развешанные рисунки и акварели. Возникает нетерпеливый вопрос: И это все? А где же его настоящие работы? И только почти бегом поднявшись в мастерскую, вздыхаешь радостно: Вот это-то я и искал. После второго посещения начинаешь лучше понимать символическую композицию всего дома Моро.
Квартира — это раковина, защитная оболочка, в ее камерных пространствах находила успокоение душа художника, чтобы затем вырваться на двухэтажный простор своей мастерской. Сама структура мемориального музея символизирует соотношение между душой, живущей в мире мифических образов, и телом, требующим успокоения в уютных комнатках. Уже по возвращении из Парижа я натолкнулся в литературе на сведения, проливающие свет на некоторые особенности квартиры Моро. Об этом несколько позже, хотя первоначально ее описание вовсе не входило в давно вынашиваемый замысел продолжения «Триптиха». Но теперь в ходе самой работы неожиданно для меня самого выплыла эта тема. Итак, квартира…
Не буду подробно описывать обстановку комнат. Все-таки и во второй раз я более стремился быстрее оказаться на третьем этаже, лишь немного дольше чем в ноябре рассматривая детали камерных интерьеров. Если удастся побывать в третий раз, то, может быть, задержусь в них подольше. Отмечу только один момент, важный для постижения внутреннего мира художника…
(14.09.12)
Некто в черном: Ты что, дневник пишешь?
Пожалуй, он прав. Ни к чему указывать даты. Больше не буду.
Насколько легко (относительно, конечно) дело шло при описании мастерской Моро, настолько туго оно продвигается, когда речь зашла о квартире художника. Картины, выставленные в двухэтажной мастерской, знакомят посетителя музея с миром мифических образов и пробуждают в душе чувство близости к их архетипам. Квартира же на первом этаже тоже род музея, но совершенно иного порядка. Сам Моро называл его «le musee sentimental» или просто «le petit musee».