Владимира Соловьева при весьма существенном различии в стиле их жизни: последний отличался любовью к кочевой безбытности и ходил «пить чай на Николаевский вокзал», не имея чайника, тогда как Моро был отшельником-домоседом, ценившим интимный уют своего «сентиментального музея». Соловьеву и в голову не пришла бы мысль обзавестись таким «музеем» на земном плане, но в глубинах его души сокровищница, наполненная меморабилиями, несомненно, имелась. Будучи наделенным медиумическими способностями, Владимир Соловьев, предаваясь воспоминаниям, входил в непосредственное общение с душами умерших.
Теперь несколько слов о спальне, переделанной из салона. На спальню она похожа мало. Ампирная кровать смотрится каким-то чужеродным телом. Она красива, но красотой аскетически холодной. Суровое ложе не приглашает к уютному успокоению. Если его вынести, то интерьер от этого только бы выиграл. Кажется, Моро в последние годы своей жизни вообще предпочитал ночевать в мастерской, окруженный мольбертами, на которых стояли его незаконченные картины.
Салон в квартире Гюстава Моро
Зал музея Гюстава Моро.
На задней стене копия картины Карпаччио «Святой Георгий, поражающий дракона», выполненная Поставом Моро. 1858
Будуар памяти Александрины Дюре в квартире Гюстава Моро
Кабинет Гюстава Моро
Если будуар был посвящен памяти Александрины Дюре, а кабинет хранил воспоминания о счастливом пребывании в Италии среди шедевров великих мастеров, то так называемая спальня задумана Гюставом Моро как трехмерный семейный альбом. На стенах висят также рисунки друзей и близких знакомых художника. Лучше всего смотрится издалека портрет Моро, выполненный Гюставом Рикардом (Gustav Ricard, 1823–1873) в 1865 г…
Лестница в музее Гюстава Моро, ведущая в его мастерскую
Гюстав Моро.
Елена у Скейских врат.
1880–1882.
Музей Гюстава Моро. Париж
Гюстав Моро.
Елена у Скейских врат (фрагмент).
1880–1882.
Музей Гюстава Моро. Париж
…Пора поставить точку. Приступая к этому письму, в мои намерения не входило затевать пространное описание квартиры Гюстава Моро. Мне хотелось подчеркнуть неизменность впечатлений: поверхностных — при первом посещении, более углубленных — при втором. В ходе работы над первым письмом приоткрылись еще новые прогляды, однако главным оставалось уютное чувство стабильности, присущее мемориальной экспозиции, чувство, хорошо знакомое прирожденным музейщикам с охранительно-консервативным инстинктом. И вот, представьте себе, убедившись, что все стоит на своих местах и с радостным предчувствие встречи с неизменной экспозицией в мастерской, я поднимаюсь на второй этаж и с ужасом вижу, что от прежней развески, освященной самим Моро, не осталось и следа. Это было тем более печально, поскольку я надеялся еще раз проверить результаты своих герменевтических процедур, проведенных в первом письме. Увы, нет ничего неизменного, стабильного, все ввергнуто в поток превращений и перестановок.
Оказывается, в мастерской на двух этажах разместилась выставка «Helene de Troie. La beaute en majeste» (Елена Троянская. Величественная красота) при сохранении остатков традиционной экспозиции. Конечно, по здравом размышлении надо признать, что ничего особенно страшного не произошло и, учитывая малые (сравнительно) размеры музейных помещений, у хранителей не оставалось другой возможности, как разместить выставку с ущербом для традиции. В музейной жизни в той или иной форме постоянно разыгрывается драма между вечностью и временем, между элеатской неподвижностью и бурным гераклитианским потоком, но в маленьких мемориальных музеях она воспринимается особенно остро и даже болезненно. При первом посещении музея Моро меня особенно поразило ощущение переноса в совсем иное временное измерение или, лучше сказать, в экзистенциально мифологическое время самого Моро. Новая выставка внесла в экспозицию совершенно другой элемент. Она сделана в лучших традициях современного дизайна. Все размещено со вкусом и тактом, и тем не менее сам дизайн привносит в атмосферу мастерской нечто чужеродное. Шрифт надписей, манера развески… функционально, рационально… но — холодно. Считаю, что мне повезло: в прошлом ноябре я попал в музей Моро, сохранявший тогда неповрежденно свой традиционный уклад. Безусловно, его опять возвратят музею. Выставка будет разобрана, и опять-таки — трудно человеку угодить — пробуждается некоторое меланхолическое чувство от сознания того, что больше уже не увидишь такого подбора произведений. Сама тема выставки анамнестически действует на воображение, направляя его (или, лучше сказать, возвращая) в мифологическое русло.
Гюстав Моро.
Елена.
1880–1882.
Музей Гюстава Моро. Париж
Гюстав Моро.
Елена.
1880–1882.
Музей Гюстава Моро. Париж
Несомненно, что если бы знакомство с музеем Моро началось с выставки, посвященной образу дочери Зевса и Леды в творчестве художника, то оно воспринялось бы в другой перспективе. Предание о Троянской войне вытеснило бы для меня на второй план остальные мифологические темы большинства картин, представленных в порядке, освященном музейной традицией. Но прежде чем прогрузиться в багровые пучины троянского мифа, хочу сказать о другом немаловажном аспекте этой выставки, входившем, очевидно, в замысел ее устроителей.
Я писал уже о широком стилистическом диапазоне творчества Гюстава Моро: от строго классицистических традиций через романтически свободную манеру а-ля Делакруа до экспериментов в области абстрактной живописи, заботливо скрытых от современников. Эта многоэтажность личности художника, в чем-то еще «сына своего времени», а в чем-то далеко его опередившего, хотя, полагаю, в немалой степени смущенного этим обстоятельством, требует от реципиента умело переходить с этажа на этаж по спиральной лестнице: и в прямом смысле, поскольку лестница, соединяющая два этажа мастерской, действительно, спиральна по форме, и в переносном. Выставка тоже кажется задумана устроителями спиральной, выносящей сознание — на чисто стилистически формальном уровне — из XIX в. в хронологически неопределимое будущее, уже преодолевшее болезненные аспекты сюрреализма и взыскующего новой остраненной образности. Такое искусство не может быть массовым, сенсационным, коммерческим. Оно требует сосредоточенного покоя и уединенной камерности, присущей мемориальному музею Моро. Следует назвать искусство такого стиля касталийским.
Джордже де Кирико.
Беспокойные музы (фрагмент).
Ок.1916/1917.
Пинакотека современного искусства. Мюнхен
Примером такого опережающего свое время искусства парижского отшельника могут послужить три произведения, представленные на выставке. Это картина «Helene a la porte Sce'e» («Елена у Скейских врат») (72 × 100) и два этюда с изображением Елены Прекрасной, выполненные маслом на картоне (55 × 45). Пока я воздерживаюсь от смыслового анализа, только хочу отметить новаторские достоинства этих работ. Моро полностью отказался от художественных приемов, присущих историческому жанру во второй половине XIX столетия. Как в никаком другом произведении, парижский отшельник приблизился к Pittura Metafisica. Образ Елены чем-то напоминает одну из муз на картине Де Кирико «Le Muse inquietanti» (в немецком переводе «Die beunruhigenden Musen», в моем: «Тревожные (или „беспокойные“) Музы» из собрания PdM. Это вторая версия, созданная в 1924–1925 гг. Первый вариант (1918) находится в частном собрании.
…Если продолжить сравнительный анализ, то он неизбежно приведет к необходимости метафизическо-мифологической интерпретации… или, лучше сказать, заманит в непролазные дебри…
Некто в черном: Правильно ты, старичок, заметил. Поставь-ка вовремя точку.
Я: А выставка?
Некто в черном: Выставка подождет. Потом напишешь.
Пожалуй, он прав. Ставлю точку, но не отказываюсь от намерения посвятить выставке отдельное письмо.
Ваш собеседник и благожелатель В. И.
P. S. Поскольку, к сожалению, в моем лэптопе еще нет французского шрифта, то, как вы заметили, в моих французских цитатах (названиях картин прежде всего) отсутствуют некоторые значки. Думаю, для вас, дорогие собеседники, не составит труда проставить их карандашиком.
В. И.
(05–10.11.12)
//Начало данного письма опубликовано в Триалоге plus в рамках письма В. В. (29.11.-09.12.12, с. 301–304).//
Из всего вышеизложенного вытекает представление о трех ступенях внутреннего развития, проходимых (в идеале) метафизическим синтетистом на пути эстетической инициации:
Осознание современной (собственной экзистенциальной) ситуации. Смутное чувство утраты мифа. Потребность в эстетическом очищении (purificatio).
Восстановление связи с античной мифологией. Открывается на ментально-психическом уровне реальность древних мифов. Миф как психический факт.
От античного мифа сознание восходит к его Архетипу. Возможность эйдетических созерцаний. Завершение инициации.
Исходя из этих кратко охарактеризованных предпосылок, я хочу поделиться с вами, дорогие собеседники, не только своими впечатлениями от выставки «Hélène de Troie. La beauté en majesté» («Елена Троянская. Величественная красота») (21.03.-25.06.12), но и поразмышлять об актуальности елено-троянского мифа. Поучительно представить себе, как складывается герменевтическая жизнь. Прибудь я в Париж несколько позже, то выставки и след бы простыл и, совершенно очевидно, мне не пришло бы в голову писать вам о Елене Прекрасной и предаваться изучению ее мифа. В этом случае возникает повод еще раз задуматься о «кармической» природе выставок, способных привлечь внимание к темам, не входившим непосредственно в круг герменевтических (и т. п.) интересов реципиента. Они либо открывают совершенно новые перспективы, меняют рельеф эстетического сознания (долины становятся холмами, а холмы — равнинами), либо извлекают из кажущегося «небытия» мотивы и образы, уже покоившиеся в глубинах подсознания, и тем самым обнаруживают свою связь с архетипами, структурирующими человеческую жизнь. Жизнь в Мюнхене позволила мне накопить в этом отношении немалый опыт. Имеется также немало выставок, посещение которых вызывает только сожаление о потерянном времени, но не о них теперь идет речь.