выразителен, и не символичен. Тем более и не аллегоричен (если под аллегорией разуметь условное изображение абстрактных идей и понятий), но он — иносказателен, поскольку отсылает к иным, по сути невербализуемым художественным смыслам. Это-то и делает такое произведение художественным. Если картина не отсылает к иному, то она лишена признака художественности и является простой мазней. В то же время ясно, что иносказательность представляет собой нечто иное, чем символичность, хотя и входит с необходимостью в процесс символизации, но может существовать и самостоятельно.
На примере картины Курбе становится ясным, что иносказательность, с одной стороны, вполне совместима с реалистическим подходом к изображению природы и человека, с другой — допускает соотнесенность с мета-физическими смыслами. Последние опять-таки можно понимать двояко: либо как чисто объективно духовные, либо как субъективно духовные. Последний вариант и представлен «Ателье художника». Пространство и время на этой картине подчинены аллегоризирующей фантазии Курбе, желавшего создать своего рода изображение магического (не в оккультно-эзотерическом смысле, разумеется) театра, на сцене которого действуют как друзья и знакомые живописца, так и персонажи его картин. Пространство физическое (трехмерное) в то же время является проекцией пространства внутреннего. Эта двойственность смутила Делакруа, при всей дерзновенности собственных колористических интуиций, мыслившего еще в рамках традиционных представлений о пространственных построениях в живописи.
Теперь, выражаясь в духе Вознесенского, «дав кругаля через Яву с Суматрой», возвращаюсь к Сегантини. В свете предшествующих рассуждений могу сказать, что и «Возвращение на родину» художественно иносказательно. Мне кажется, что при таком понимании снимается вопрос: реалистична или символична эта картина, и герменевтическая процедура превращается в осмысление собственного экзистенциально эстетического опыта, в котором переживается соотнесенность образа с иными смыслами, как благополучно вербализуемыми, так и остающимися безглагольными в невыразимом сиянии лиловых сумерек…
Дорогой Виктор Васильевич, получил Ваше новое письмо о каноне, которое призывает меня не промедлить с ответом на него. Поэтому прерываю свои рассуждения об иносказательности, хотя имею еще многое сказать по этому поводу. Сама проблема «реализм-символизм» как-то стала мне представляться в новом свете. Хочу продолжить работу над этой темой и надеюсь, что и Вам она останется не безразличной. Но теперь, мне кажется, пришел благоприятный момент активизации нашей переписки и хочется более динамично реагировать на мысли своих друзей-собеседников.
С касталийским приветом из снежных пространств Ваш В. И.
(01.04.13)
Дорогой Вл. Вл.,
Ваше последнее письмо, поднявшее целый пласт проблем, связанных с реализмом-символизмом, иносказанием, аллегорией и тому подобными важнейшими понятиями и феноменами истории и философии искусства, возбудило во мне сразу множество параллельных и около-ходов, которые нуждаются в неком досуге для спокойного осмысления и вербализации. Темы все очень важные для всех нас. Тем более что я, так же как и Вы, не уделял в зрелом возрасте достаточного внимания реализму, но в последние годы с большим интересом присматриваюсь и к нему.
Увы, эта весточка не есть результат вожделенного спокойного досуга и осмысления. Его у меня пока нет, хотя поднятые проблемы запали в душу, и, надеюсь, мы их еще подробно посмакуем. Мне предложили переиздать «Эстетику блаженного Августина», увидевшую свет 20 лет назад с большими сокращениями. И я спешно занялся доработкой рукописи, что полностью отвлекло меня от всей современности.
Эта же записочка направляется к Вам с двумя целями. Во-первых, чтобы сообщить, что Ваш собеседник не только читает с радостью Ваши послания, но и постоянно размышляет (пока имплицитно) над поднятыми в них темами. Во-вторых же, верстальщица сообщила, что наконец завершает (надеюсь, это не первоапрельская шутка) работу над текстом и в ближайшие дни пришлет нам готовый набор, который Вы сейчас же получите для спокойной и окончательной вычитки. Это приятная для всех нас весть.
На этом спешу откланяться до новой более удобной оказии.
Дружески Ваш В. Б.
(03.04.13)
Дорогой Виктор Васильевич,
отзвук Ваших блаженных занятий блаженным Августином дошел и до берлинских пространств, побудив меня этим постом перечитать кое-какие творения сего великого мужа. Вот как после этого отрицать телепатию и общение душ, разделенных приличными расстояниями, но связанных узами духовного братства. Замечательно, что Вы сможете опять погрузиться в мир мысли Августина, пропитанный неоплатонической мудростью. Собеседники будут терпеливо ждать Вашего возвращения из этого солнечного мира в нашу виртуальную келью, где ведутся разговоры о Сегантини и Бёклине.
Тем более им есть, чем заняться. Вчера вечером получил верстку. Сегодня начал распечатывать свой текст. К какому сроку надо его сдать с моими поправками (если буде в том нужда)? Оказия будет только в мае.
Желаю Вам приятно провести время в Карфагене.
Сердечно Ваш В. И.
P. S. Посылаю Вам довольно любопытный рисунок трехлетнего мэтра…
О лингвистических и иных маргинальных подходах к канону
(27.03,17.04–14.05.13, получено 04.06.13)
Дорогой Виктор Васильевич,
можно только приветствовать Ваше благочестивое намерение направить наш виртуальный «Арго» к византийским берегам. Там и теплее, и роднее, и уютнее, не то что сумрачные лабиринты, в которых — того и гляди — нарвешься на встречу с Минотавром. Даже овеянный альпийскими ветрами Сегантини или меланхолический Бёклин не способны даровать душе такого удовлетворения, которое дает анагогическое созерцание средневековых икон. Поэтому охотно обращаю свой взор в предложенном Вами направлении.
Вопрос о значении канона для православного искусства представляется и мне одним из важнейших. Поэтому с особой тщательностью — с самого начала — надлежит уточнить смысл используемых собеседниками философских и теологических понятий. Нужно благодарить Бога за то, что нам предоставляется возможность проводить такую работу в касталийском духе, когда собеседники — даже, если они иногда — для разминки — и обмениваются цап-царапками, — никогда не теряют ясного сознания принадлежности к одному и тому же братству, не имеющему никакой другой цели, кроме познания Истины, достигаемого в эстетическом опыте. Познание же Истины в сфере Красоты означает жизнь в Ней. А когда мы живем в Истине, постигая единство эйдетического мира, то нет места и разногласиям принципиального характера при полном допущении индивидуальных вариаций на общую тему, способных восприниматься как непримиримые противоположности лишь до тех пор, пока в своих касталийских лабораториях мы еще не достигли чаемого метафизического синтеза.
Итак, поговорим о каноне.
Мне кажется чрезвычайно продуктивным Ваше предложение рассматривать «канон в его эстетическом модусе» на двух уровнях: макро— и микро-. На макроуровне канон, согласно Вашему определению, представляет собой иконописную модель, в более узком значении — иконографическую схему.
Первый вопрос (для уточнения): как правильно понимать выражение иконописная модель? Вы имеете в виду прообраз (архетип), возводить к которому анамнестическим путем должна икона? Или некий первоявленный образ (уже написанную икону)? Определение модели как иконописной заставляет принять второй вариант, но мне почему-то кажется, что подмоделью Вы имеете в виду и духовный прообраз. Так?
Лат. modulus означает прежде всего меру, образец. В современных языках, например в немецком, равно как и в русском, слово модель имеет множество значений, из которых для нас наиболее близкими являются: прообраз, образец, форма, по которой создается произведение. Модель — это и «живая персона (натурщица или натурщик) как предмет художественного изображения», а также и попросту манекенщица. Такое значение, разумеется, исключается при разговоре об иконе. Поэтому естественно предположить, что под моделью следует понимать духовный первообраз, идею в платоновском смысле. Лосев, комментируя «Федра», говорил об «идеях как порождающих моделях». «Модель-идея» обладает способностью «определять собою то, что ей подчинено».
Так в каком же смысле Вы употребляете выражение иконописная модель? Духовный прообраз? Явленная икона? Но какого рода? «Исходных» моделей — в виде прижизненных изображений Иисуса из Назарета и Его Матери, послуживших каноническими образцами для византийских иконописцев — в действительности не существует, да и не могло существовать по той же причине, по которой отсутствуют исторически достоверные свидетельства о земной жизни Богочеловека. Имеются зато сказания о возникновении иконографии Нерукотворного Спаса и чудотворных иконах, написанных евангелистом Лукой. Эти рассказы можно считать иконографическими мифами, на основе которых сложились определенные каноны. Вряд ли стоит подчеркивать, что миф для меня не есть нечто вымышленное.
В свете вышесказанного представляется правомерным говорить о моделях по отношению к иконам в двух смыслах: конкретно-историческом (временной аспект) и духовно-метафизическом (вневременной аспект: вечность). Хотя я не хотел бы пользоваться словом модель ввиду его многосмысленности в современных языках, но не имею ничего против того, что им обозначается в контексте рассмотрения проблемы иконографического канона.
Теперь задам еще один терминологический вопрос о схемах…
(17.04.13)
А может, имеет смысл задать вопрос самому себе? В период работы над версткой своих текстов в «Триалоге plus», прерываемой весенними недомоганиями, нередко спрашивал себя: что же ты сам понимаешь под