образцом, когда заводишь речь о каноне? Как сформулировать на понятийном уровне разницу (если она существует) между образцами творения и образцами сакрального искусства? Как и в разговоре о мифе, я различаю три уровня, на которых следует искать ответ на подобные вопрошания: теологически-догматический, философский и глубинно-психологический (в юнгианском смысле). Нимало не сомневаясь в перспективности первых двух подходов, хотел бы более остановиться на третьем варианте.
Психологический подход к проблеме образцов включает в себя и анамнестический элемент. Если душа не способна (хотя бы в самом смутном виде) припомнить свое чисто духовное бытие, то никакими силами ее нельзя убедить в существовании идей как порождающих моделей. Если, напротив, душа ощущает потребность в анамнезисе платоновского стиля, то она будет подыскивать средства — в том числе и философские — для ее удовлетворения. На уровне повседневной душевной жизни это выражается в стремлении к трасцендированию как выходу за пределы, очерченные кантовским чистым разумом. Наиболее эффективным средством для достижения такого эк-стаза является эстететическое созерцание. Даже в своей простейшей форме оно пробуждает чувство восхождения к тому, что можно обозначить как прообразы произведений искусства. Есть, разумеется, и другие средства и даже, в известном смысле, еще более эффективные (например, литургические), но рассмотрение которых увело бы далеко за рамки данного письма (рассуждения).
Эстетическое созерцание способствует трансцендированию и приводит к признанию (в разной степени) реальности духовных прообразов. Таково самое обобщенное, недифференцированное положение, лежащее в основе психологического подхода к проблеме иконографических образцов. Если следовать Платону, то подобные образцы следует именовать парадигмами. В современном словоупотреблении под парадигмой разумеется «совокупность фундаментальных научных установок, представлений и терминов, принимаемая и разделяемая научным сообществом и объединяющая большинство его членов» (заимствую это определение из Википедии). Такое определение имеет мало общего с тем смыслом, который вкладывал в данное слово Платон. Вполне понятно, почему Аверинцев в своем переводе «Тимея» заменял «парадигму» «первообразом». Немалые трудности имеют и теологи, пытаясь найти в русском языке эквивалент «парадигмам» в патристических текстах. Возможно, коснусь этой проблемы позднее. Пока умолчу и о современных интерпретациях парадигмы в лингвистике и литературоведении.
Не входя в филологические дебри, тем не менее нельзя избежать соблазна заглянуть в словарь, дабы почувствовать многокрасочно смысловую ауру, окружающую древнегреческую парадигму (paradeigma — существительное среднего рода; так и в немецком языке; в русском парадигма склоняется как существительное женского рода, что несколько модифицирует «ауру» этого слова). Средний род как бы выводит сознание за пределы половой полярности: мужское — женское, что, как мне кажется, более благоприятно для последующего восхождения к миру прообразов (образцов).
Deiknymi — показывать, делать понятным.
Para — возле, при, около.
Синтез этих двух элементов дает слово, означающее пример: 1) для подражания (здесь перед нами возникает проблема мимесиса; что есть мимесис в эстетике и художественной практике? Достаточно проштудировать соответствующую главу лосевской «Истории античной эстетики» о понятии мимесиса в эстетике Аристотеля, чтобы раз и навсегда отказаться от однозначного перевода — и понимания — этого термина); пример для подражания является также и моделью (добавлю: порождающей), образцом; 2) парадигма имеет значение примера, предупреждающего об опасности (парадигма как напоминание, предупреждение); это значение, полагаю, для наших рассуждений можно проигнорировать, хотя (даю вполне произвольное толкование) — парадигма предупреждает в мистериальном смысле о необходимости благоговейного и исполненного страха отношения к нуминозными откровениями мира прообразов; 3) парадигма переводится и как пример для доказательства; этим также можно пренебречь. Что остается в итоге: парадигма — это образец для подражания.
Теперь остается наполнить данное определение метафизико-эстетическим содержанием. Здесь необходимо прибегнуть к помощи Платона. Его учение о парадигмах — в том виде, в котором оно дано в «Тимее» — я беру как материал для собственных медитаций.
Платон предлагает «для начала» (имеется в виду начало пути философского посвящения) научиться во внутреннем опыте различать «две вещи: что есть вечное, не имеющее возникновения бытие, и что есть вечно возникающее, но никогда не сущее» (27 d — 28 а). Теоретическое признание такого различия имеет мало цены. Надо — хотя бы в самом приблизительном виде — почувствовать это различие. Царским путем является для меня созерцание канонически написанной иконы, которая представляет собой энергетически-художественный синтез двух элементов: вечного и преходящего. Такое ощущение следует назвать разумным (словесным) (пронизанным духом) в отличие от «неразумного (бессловесного) ощущения», порождаемого чувственным восприятием, не проработанным мышлением, способным к постижению «вечно тождественного бытия».
Если в эстетическом созерцании человек приобрел опыт, позволяющий ему отличать вечное от преходящего, тогда приходит время задать себе вопрос: на какой образец (парадигму) взирал художник, создавая произведение, порождающее чувство соприкосновения с миром архетипов? Опять-таки у Платона мы находим ясный ответ на это вопрошание, имеющее не столько теоретическое, сколько экзистенциальное значение. Мысль Платона побуждает воспринять ее как указание на определенное духовное упражнение (медитацию) для углубления собственного эстетического опыта.
Платон вводит в философский оборот понятие демиурга, коррелятивное парадигме. И в том, и другом случае нужны некоторые усилия, чтобы восстановить их тимеевский смысл, освободив от многочисленных семантических наслоений. Для ортодоксального уха слово «демиург» не пробуждает никаких положительных эмоций в той степени, в какой оно связывается с образом Демиурга в гностических системах (Валентина, например), подвергнутых суровой — и не всегда адекватной — критике Иринеем Лионским, скорректированной впоследствии Владимиром Соловьевым. Тогда как в начале третьего тысячелетия для не-или-пост-ортодоксального уха слово «демиург» не внушает более ужаса, поскольку его философски-гностический смысл является непонятным для большинства наших современников. На самом же деле первичное значение демиурга совершенно безобидно с догматической точки зрения, хотя в свою очередь мало что дает для усвоения демиургической концепции «Тимея».
Первоначальный смысл слова «демиург» весьма прозаичен. Рискну опять сделать небольшой словарный экскурс, чтобы отдать должное нововведению Платона, сообщившего понятию демиурга глубокий философский смысл. Есть основания предполагать, что уже Сократ использовал это слово для обозначения исполненного мудрости и благости Творца нашего мира. Словарное значение слова «демиург» до обидности прозаично: демиург — всего-навсего ремесленник. Об этом свидетельствуют и составные части данного слова, произведенного от demio— (от прилагательного demios — «касающегося народа» («das VoLk betreffend»), «общественного» («offentlich») и существительного — ergos (производитель, делатель), в свою очередь произведенного от — ergon (дело, работа, труд). Иными словами, демиург — это человек, работающий на общее благо, производитель общественно полезных и значимых вещей. К такого рода демиургам причисляли, например, врачей, а затем в дорических государствах этим словом обозначались администраторы, управители городских дел, так сказать, чиновники. Этот смысловой нюанс не безынтересен, поскольку отмечает в демиургической деятельности ее общеполезный, благостный характер. К эпохе высокой классики слово «демиург» облагородилось и прилагалось более к художникам и лицам возвышенных профессий, тогда как для обозначения обычного ремесленника использовалось словечко banausos. Употребляемое как существительное женского рода, демиургесса означала мастерицу уговоров и женщину, искусную в установлении дружеских связей.
Для Платона Демиург — это благой творец Вселенной. В своей деятельности он более всего напоминает художника, работающего в согласии с парадигмами (божественными образцами). Вначале даже может сложиться впечатление, что речь идет о художнике как таковом. Платон пишет о «демиурге всякой вещи» и только несколько ниже поясняет, что речь идет о божестве. Для моих рассуждений о творчестве по образцам (парадигмам) существенно принять слово «демиург» в чисто эстетическом измерении безотносительно к космогоническим проблемам. Тогда мы получаем следующий материал для медитации: следуя Платону, надо пережить две возможности, возникающие перед творческим сознанием: «Если демиург любой вещи взирает на неизменно сущее и берет его в качестве первоообраза (парадигмы) при создании идеи и потенции данной вещи, все необходимо выйдет прекрасным; если же он взирает на нечто возникшее и пользуется им как первоообразом (парадигмой), произведение его выйдет дурным» (28 а).
Из дальнейшего хода диалога становится ясным, что речь идет не о простом художнике, а о «творце и родителе Вселенной». Платон намекает на мистериальный характер подобных истин. Такого творца «нелегко отыскать, а если мы его и найдем, о нем нельзя будет всем рассказывать». Далее Платон ставит вопрос: «Взирая на какой первообраз (парадигму)», творил Демиург: «на тождественный и неизменный или на имевший возникновение?». Ответ напрашивается сам собой. Разумеется, демиург взирал на божественные парадигмы: «Возникши таким, космос был создан по тождественному и неизменному образцу, постижимому с помощью рассудка и разума» (29 а-Ь).