Между тем для человека, не обладающего достаточно высоким эстетическим вкусом, подлинного произведения искусства не существует, он не воспринимает его как эстетический феномен, как художественную ценность. Да, он смотрит на картину, скажем, Рембрандта или Сурикова, вроде бы видит изображенные на ней предметы и персонажи, т. е. как бы видит форму и читает (понимает) в ней какое-то содержание (сюжет). Однако он не воспринимает художественной формы, не понимает художественного содержания, т. е. не читает собственно форму-содержание картины, не созерцает ее, а просто видит какой-то визуальный образ, но не получает от этого видения никакого эстетического эффекта. Таковы сегодня, увы, большинство посетителей художественных музеев, трусцой перебегающие от одного шедевра к другому и делающие на его фоне селфи. И как же они мешают истинным эстетически развитым реципиентам созерцанию этих шедевров!
Однако здесь я совсем не об этих прискорбных фактах эмпирической музейной действительности, а о форме-содержании подлинного искусства и условиях и механизмах его действия в пространстве эстетического опыта. И именно вкус дает импульс к полноценному становлению формы-содержания, т. е. способствует актуализации произведения искусства в процессе эстетического восприятия, который необходимо сопровождается эстетическим наслаждением и эстетическим суждением (если вспомнить актуальную еще терминологию Канта), или рецептивной и пострецептивной герменевтикой, используя введенные мною более современные понятия. Именно наличие вкуса у реципиента является главной и необходимой предпосылкой для существования подлинного искусства, т. е. искусства как эстетического феномена, обладающего высокой художественностью. Эстетика знала об этой истине еще с XVIII в. При отсутствии этой уникальной способности у человека не было бы ни искусства, ни эстетического опыта, ни самой эстетики.
Однако я, кажется, опять увлекся теоретизированием, отвечая на вопрос Н. Б. Прошу простить старого графомана. На этом кончу это письмишко, еще раз выразив благодарность Надежде Борисовне за быструю реакцию на мои письма о духе сюрреализма и за импульс к новым размышлениям о форме-содержании. Между прочим, они косвенно кое-что проясняют, как мне представляется, и в моем понимании духа сюрреализма и тем самым дают дополнительные разъяснения этому пониманию.
Дружески Ваш В. Б.
(10.09.15)
Дорогой Виктор Васильевич,
Ваши письма, сведенные воедино, оставляют мощное и даже в каком-то смысле магическое впечатление. Чувствуешь себя в огромном сюрреалистическом Музее. Образ встает за образом. И в лабиринтных пространствах веет дух сюрреализма, властно вовлекая разум в запредельную для него авантюру: вступить в инобытие.
Уже летом я подумывал, как зафиксировать — хотя бы бегло — свои впечатления от Вашего виртуального Музея, но робко отступал в сторону, не находя в себе сил в один присест справиться с огромным материалом.
Ваши письма я брал с собой в Италию, равно как и бретоновские Манифесты, и делал кое-какие заметки. Но времени для полновесного ответа (или даже, лучше сказать, ответов) ни летом, ни теперь нет (из-за подготовки второго тома и ряда других, более внешних обстоятельств). Тем не менее, побуждаемый Вашим сегодняшним (утренним) письмом, постараюсь нацарапать и свою «сюрреалистическую» эпистолу.
Дополнительные письма вышлю завтра. Жаль Вас обременять, но я, к сожалению, по своей технической дикости, не умею их вставить в уже имеющиеся файлы.
Очень приятное впечатление от сегодняшнего дня, знаменующего начало касталийской Игры после летнего перерыва!
Сердечные приветы и благодарность Н. Б.!
Дружеский поклон Л. С. и О. В.
Мир всем существам!
Lusor V.
Американская наука ЗА классическую эстетику, или Сциентистские покрикивания с «того берега»
(Олеан, 01.08–11.09.15)
Дорогие коллеги по «Триалогу»!
В. В. попросил меня отреагировать на материалы последнего выпуска (или второго тома) «Триалога», которые представляют огромный 800-страничный файл; его и «пролистать»-то нельзя меньше чем за несколько часов, не то что прочитать. Однако я приложил усилие и прочитал. Я и в прошлом-то своем материале[77] писал, что испытывал чувство благоговения перед авторами за содержание предыдущего «Триалога». А теперь я был просто раздавлен буквально «тысячами тонн словесной руды» и растерянно думал про себя: а что же я-то могу тут прибавить или даже где-то вставить в этот тысячетонный поток эрудиции, мысли и красноречия, который просто произвел впечатление кантовского «негативного возвышенного» с упором на невозможность даже представить себе масштаб осуществленного?
И вот, раздавленный впечатлением от прочитанного, удалился я на каникулы в штат Мэйн (Maine), который в России почему-то именуют «Мэн», искупаться в холодном океане и поесть вареных омаров и жареных ракушек для здоровья — как телесного, так и духовного. Начитавшись описаний впечатлений авторов «Триалога» от поездок по разным экзотическим странам, я, конечно, понимал, что мои скудные импрессионы от штата «Мэн» никогда не смогут сравниться с их впечатлениями, так же как и мои примитивные писания никогда не сравнятся с их всплесками красноречия и эрудиции. Однажды в ясный солнечный день, во время полного прилива я вошел в холодную бодрящую воду и медленно поплыл по фиолетовой в свете полуденного солнца воде вдоль скалистого берега тихой бухты, отороченного желтой каемкой водорослей и усаженного приземистыми северными соснами. И вдруг у меня возникло «эстетическое» (у В. В. все подобное категоризируется как «эстетическое») чувство единства с универсумом и ликование, что жизнь прекрасна.
Но через некоторое время я подумал: а что, собственно, ликовать? Вот я плыву в какой-то мелкой приливной луже (pool по-английски), от которой в отлив остается только грязное дно с остатками тухлой рыбы (приманка для омаров) и птичьего помета. «Живописные» (у В. В. все «живописно») слоистые скалы — это остатки той же грязи со дна океана, с той же тухлой рыбой и пометом, которые спрессовались за миллионы лет и потом поднялись на поверхность и «живописно» растрескались и размылись водой. На них растет какая-то полусгнившая желтая борода, в которой ползают членистоногие гады разных размеров. В общем, вся эта природа ничего общего с «эстетическим» не имеет, а просто есть продукт взаимодействия живых и неживых природных сил, который вот так вот динамически образовался за миллионы лет и вот так вот выглядит. Погодите, а не так же ли и так называемое «искусство» и художественная форма образовывается, по Лосеву там или по Дюфрену, как натуральный продукт взаимодействия живых и неживых сил? Так значит, все эстетическое? Или все неэстетическое?
В общем, становится понятно, что все это вопрос интерпретации. И подумалось мне о прочитанном в огромном томе материалов последнего «Триалога»: не то ли же самое происходит и там? Ведь так называемая художественная критика (а не наука, в моем понимании), что и занимает большинство «Триалога», в общем-то и сводится к тому же принципу. Может, так, а может, и совсем не так и даже и наоборот. Все зависит от взгляда критика. И обе позиции звучат одинаково впечатляюще и убедительно. А потом будет еще столько же совершенно других впечатляющих и убедительных позиций. И даже у тех же самых участников «Триалога» эти позиции меняются на противоположные в ходе того же тома «Триалога». То В. В., после прочтения моих материалов о Лосеве, не понимает, как это художественная форма «само-делается», и кто это «ставит цель» (письмо № 268), то он сам принимается за Дюфрена и уже это «само-создание» художественного произведения воспринимается им как само собой разумеющееся. То он не понимает, что такое этот Лосевский «архетип» и где он находится и как это этот архетип, а не идея художника является тем, что создает художественное произведение, то он сам пишет, что не идея художника создает художественное произведение, а произведение создается в самом процессе своего создания, а это как раз и есть то, как Лосев понимает «архетип».
Или вот, например, рассуждения об «универсальности» искусства (ср. Вл. Вл. в письме № 174). Например, что лик Христа из иконостаса Рублева производит такое универсальное впечатление «духовности» на всех без исключения. Да вот не производит. Я на своих студентах пробовал, из католических и протестантских кругов. Говорят, «страшное» или «странное» лицо. Так что это реакция чисто культурно-специфическая. А как насчет «духовности» индуистских и буддийских храмов для европейцев? Да европейцы вот уже почти двести лет находятся под влиянием идей о «духовности» этих культур, и их мозги уже достаточно повернуты в данном направлении, чтобы воспринимать сии произведения как «духовные».
Затем, все эти странные противопоставления реалистической и символической живописи. Во-первых (письмо № 260), классификация В. В. реалистической живописи, например, Шишкина, как низкого класса довольно смехотворна и не вписывается ни в одну серьезную эстетическую схему художественной формы. Например, лосевскую или дюфреновскую. Если художественная форма есть нечто самообразующееся, которое само-возникает из взаимодействия сознательно-живых и бессознательно-неживых сил, какая принципиальная разница, реалистическая это живопись или нет? Механизм один и тот же. К тому же, не верите же вы на самом деле, что великая реалистическая живопись всегда стоит ниже каких-то жалких сознательных попыток символизации в живописи, типа как «Сфинкс» Моро? Ясно, что любая великая живопись, даже реалистическая, имеет природу символа (по Лосеву по крайней мере), а любая посредственная живопись, даже если она пытается быть символической, не имеет, поскольку не само-возникает и не само-выражается в ином, а так и загасает с ее создателями и их жалкими индивидуалистскими волями.