Для того чтобы разобраться в данном вопросе, т. е. что же сводит вместе интеллектуальные и неинтеллектуальные компоненты эстетического переживания, привлечем последние данные экспериментальной нейробиологии и нейропсихологии, полученные при электронном сканировании мозга субъектов, испытывавших эстетические переживания, изложенные в книге Г. Старр[89].
Даже и до экспериментов по эстетике нейробиологи задались задачей определить системы мозга, которые активны при состояниях, когда субъект не выполняет никаких мыслительных или воспринимающих функций, т. е. находится в нейтральном состоянии спокойствия. Оказывается, даже в таких состояниях мозг сохраняет активность многих узлов. Нейробиологи назвали это нейтральное состояние «модусом по умолчанию» (default mode, далее сокращается как МУ) — то, что в мозгу всегда присутствует. Так вот, интересно то, что при появлении активности другого порядка, например когда мы начинаем что-то воспринимать, думать или действовать, активность в узлах МУ спадает и появляется в узлах, ответственных за определенные типы мозговой деятельности, т. е. мозг фокусируется на других задачах. Не будем, конечно, анатомически называть конкретные части и системы мозга (можно об этом в книге Старр прочитать), но интересно то, каковы функции систем, задействованных в МУ. Конечно, этот список только приблизителен, так как нейробиология еще только развивается, но вот какие системы задействованы в МУ: осознание окружающего мира, восприимчивость к изменениям и движениям в окружающей обстановке, представление альтернативных и будущих состояний, воображение других людей, создание чувства самосознания и сознания как своего тела, так и своих мыслей.
Эстетическое переживание, конечно, связано с некими системами поощрения (reward) с помощью создания чувства удовольствия. Однако предпосылкой Старр было то, что при интенсивном эстетическом переживании — таком, которое вызывается великими произведениями живописи (данное исследование базировалось на визуальных искусствах) — система поощрения отличается от более примитивных случаев поощрения, т. е. удовольствия.
Так вот, при экспериментах выяснилось нечто очень интересное: при восприятии большинства произведений визуальных искусств мозг вел себя примерно так же, как и при других видах мозговой активности, т. е. отходил от МУ, активируя другие системы, а вот при восприятии произведений, где субъекты испытывали сильные эстетические впечатления (по терминологии экспериментаторов, когда их «мороз по коже подирал»), мозг на самом деле отходил обратно к базовому состоянию МУ!
Что же эти экспериментальные данные говорят нам о природе эстетического переживания? Прежде всего знаменателен сам факт экспериментального подтверждения того, что сильные эстетические переживания составляют весьма характерный тип переживаний, который имеет четкую и своеобразную нейросигнатуру (возврат к базовому состоянию МУ). Второе, что сигнатура эстетического переживания четко отличается от сигнатуры просто любого другого удовольствия. И отличается она как раз тем, что в нем задействованы много разных систем мозга, а не только поощрительная.
Наиболее интересные выводы исходят из того, какие именно системы задействованы, что может пролить свет на характерные черты эстетического переживания, описываемые великими эстетиками. Ну, конечно, задействованы центры, которые включают механизм выделения допамина, связанного с поощрением. Но интереснее другое. В дополнение к этому задействованы прежде всего те регионы мозга, которые отвечают за самосознание и формирование чувства собственного Я, а также того, что к нему непосредственно относится из окружения. Далее, МУ также связан с социально-когнитивными функциями, включая так называемую «теорию ума» (theory of mind), способность воображать то, что другие люди думают, и воспринимать их как сознательных личностей. Еще одна система связана с опытом мечтаний, суждений о самом себе и присвоением себе персональных черт (например, «я остроумен»; «я не люблю оперу» и т. д.). Эта черта связана с памятью, самосознанием, но также и социальным знанием. Иными словами, МУ включает не чистое самосознание, а самосознание в социальном контексте и в контексте окружающего мира. Системы, задействованные в МУ, создают высокую степень интеграции нашего представления о внешнем мире и восприятия внешнего мира с внутренним, нашего Я с его окружением, и эта высокая степень интеграции отмечается поощрением в виде чувства удовольствия.
Таким образом, цитируя Старр (р. 64), «поощрение недостаточно для того, чтобы выделить эстетическое переживание» среди других и чтобы объяснить, как оно отличается от них; «поощрение должно к нам прийти в форме особого рода резонантного опыта», который интегрирует определенное количество систем, гармонирующих или «резонирующих» друг с другом. Ну, не прямая ли параллель с кантовской «игрой» различных интеллектуальных способностей и способностей восприятия, только в данном случае экспериментально подтвержденной? Эти же данные объясняют и «квази-мыслительную» природу эстетического переживания: действительно, мыслительные способности задействованы в МУ, даже если и не возникает каких-то специфических мыслей или концепций (кантовская «целенаправленность без цели»). Самое же впечатляющее совпадение — это с определением эстетического опыта как «единства с Универсумом», сопровождающимся удовольствием. Поскольку МУ, к которому мозг возвращается при сильном эстетическом переживании, имеет дело с интеграцией нашего Я с окружающей средой, вот вам и объяснение того самого единства!
Таким образом, понятно, откуда при эстетическом переживании у нас берутся все описываемые чувства. Что же, наука объяснила эстетику? Да нет, успокойтесь, мои уважаемые собеседники! Она объяснила, что происходит. А вот как это вызвать, то есть как именно создать такое произведение, которое вызовет возврат к базовому состоянию МУ, она не объяснила, да и по всей вероятности никогда объяснить не сможет. Так что работы для наших братьев-эстетиков будет достаточно на все предвидимое будущее.
Заканчиваю писать в своем кабинете. Смотрю в окно на прекрасное раннее утро среди отрогов пологой Аппалачской гряды. Утренний туман медленно, клочками, рассеивается по долинам, открывая чисто-голубое свежее небо и зеленоватые леса, уже тронутые желтовато-красноватыми оттенками осени. Утреннее солнце пробивается сквозь туман и возвращает надежду миру. Ощущение единства с универсумом охватывает меня, и я остро чувствую, как мои нейронные системы возвращаются к базовому состоянию модуса по умолчанию…
Ваш Олег
(29.09.15)
Дорогой Олег, дорогие соавторы «Триалога»,
это письмо в какой-то мере ответ на большое послание Олега от 01.08–11.09.15. Я хочу поблагодарить его за изучение чернового варианта Второго тома нашей гигантской книги. Он стал фактически первым его читателем, и его мнение, конечно, нам интересно. Тем более что О. В. не скрывает своих суждений за маской ложной политкорректности, а пишет так, как думает. Для авторов это важно, особенно, если эти суждения доброжелательны, но критичны, чем и дают дополнительный импульс для размышлений и проверки своих представлений. Также я хочу поблагодарить Олега за новые материалы по американской сциентистской эстетике, которую он так любит и в полной мере доверяет ей. Между тем лично я почитаю ее за новую и достаточно скучную мифологию, которая пришла на смену традиционным духовным мифологиям Культуры, и меня как еще теплящуюся, но уходящую натуру Культуры никак не вдохновляет, даже если ее и называют магическим для пост-культуры словом «наука».
Слово «наука» (science) в американском понимании только естественных и физико-технических дисциплин (пресловутый НТП в русском варианте), как вы все знаете, накрепко связано у меня с понятием Апокалипсиса в его разрушительной для человечества и жизни на Земле как минимум ипостаси, в первую очередь. При этом я, конечно, ценю многие научные достижения с позиции обывателя (удобное жилье, средства передвижения, медицина, телевизор, компьютер и т. п.). Однако в глобальном философском понимании «науки» мы с Олегом почти во всем полные противоположности, поэтому я могу только поблагодарить его за новую информацию, но обсуждать ее не имею никакого желания, да на сегодня и соответствующих знаний в этой области. Принимаю все, сообщенное нам Олегом, с благодарностью на веру. В целом же подобная «наука» находится вне плоскости моего духовно-эстетического обитания. Тем не менее, в контексте нашего «Триалога» она, по-моему, очень уместна, ибо, как я полагаю, большинство интеллектуальных людей поколения Олега, т. е. 50-летних и моложе, конечно, будут более солидарны с его позицией, чем с позициями некоторых постоянных авторов (Олег — приглашенный субъект с «того берега» — и Атлантики, и эстетики) «Триалога».
Между тем я хотел начать первое письмо после отпуска совсем не с ответа Олегу, а с некоторых эстетических впечатлений, которые вдруг, что крайне удивительно, предвосхитил Олег и удачно передразнил их с сциентистских позиций в начале своего письма. Вся наша московская триаложная компания, что знает и Вл. Вл., была на рубеже августа-сентября на юго-западном побережье Португалии на прекрасном курорте Алгавре в отеле Pestana Dom Joao II (Алвор). Н. Б. в конце августа, а мы с Л. С. фактически в начале сентября. Пересеклись с Н. Б. только на пару дней. Она спешила в Москву к началу учебного года.
Решили в этом году провести отпуск на Атлантике. К сожалению, в дни нашего пребывания океан там показал свой крутой норов, подогнал к берегу холодную воду, хотя обычно в это время, говорят старожилы, всегда бывает очень теплая вода. И Н. Б. два года назад застала именно такую воду и жаркую погоду, чем и соблазнила нас поехать именно туда. В этом же году купаться в океане лично мне было трудновато, ограничивался в основном бассейном с морской водой; Н. Б. и Л. С. немного плавали и в океане. Все остальное было прекрасно, и отдых прошел хорошо. Самым же удивительным и замечательным в эстетическом плане там оказались скалы океанского побережья, которые начинались недалеко от нашего огромного пляжа и тянулись бесконечно на юго-восток.