Еще один странный упрек нашего друга. В том, что «Триалог» — не «наука» в американском понимании science, совершенно точно. И его авторы никогда и не стремились к этому. «Художественная критика» в отношении наших текстов — не совсем верно. Ее элементы встречаются, когда мы описываем современные художественные выставки. В целом же, если уж наш визави желает точно знать жанр «Триалога», в который он время от времени вносит фрагменты американской science, то это неспешная эпистолярная беседа олимпийцев, удобно расположившихся на вершине человеческой пирамиды (в Касталии, если это ему ближе), о духовных ценностях, которыми Культура жила на протяжении многих столетий и даже тысячелетий и которые ныне: ку-ку! Вот и всё. Никаких истин мы не ищем (их уже и американская science давно не ищет, понимая, что их нет), но с грустью смотрим на мир, уничтожающий, пожирающий сам себя. Между тем совокупного разума у этого мира достаточно, чтобы прекратить это. Однако не одним разумом существует мир, и внеразумная стихия его не позитивна, как в эстетическом опыте, а, увы, негативна и разрушительна для него самого.
Относительно реализма, символизма и символизации в искусстве и живописи, в частности, в наших беседах все точно и ясно изложено на многих страницах. Боюсь, что наш американский критик прочитал их не очень внимательно. Я ведь, по-моему, нигде и не пишу, что «Сфинкс» Моро сильнее в художественном отношении «Боярыни Морозовой» Сурикова или «Над вечным покоем» Левитана. Поэтому Олег прав, когда считает, что не очень важно, что перед нами — реализм, символизм, сюрреализм или произведение какого-либо иного направления. В искусстве главное — уровень эстетического качества, или художественности. Об этом мы тоже немало говорим в «Триалоге», да только не все в этой области поддается вербализации. Здесь одна из больших проблем эстетики. Она имеет дело со слишком тонкими материями — они и словами-то даже очень богатого и гибкого русского языка не схватываются, а уж что же там говорить о каком-нибудь примитивном языке вроде английского или о скальпелях нейробиологии («философствуют молотом», сказал бы Ницше).
Это касается и всяческих многомудрых говорений по поводу художественного творчества. Относительно красивых фраз, что дескать некий архетип (первообраз) сам себя выражает через художника или произведение искусства самосозидается и т. п., можно сказать только одно. Все это свидетельствует лишь о сложности и принципиальной вербальной неописуемости процесса художественного творчества. Поэтому каждый мыслитель и стремится, как может, «извертеться на пупе́», чтобы показать свою якобы осведомленность в этом. Никто не осведомлен. Здесь великая тайна и сила подлинного искусства. И никакая американская science туда влезть не может. Да и зачем? Какой смысл в который раз «поверять алгеброй гармонию», если эта гармония из более высоких сфер бытия, чем алгебра? Разные несоприкасающиеся и непересекающиеся уровни.
И что собственно поверять, если подлинное произведение искусства реализуется и обитает где-то в неописуемых сферах сознания эстетического субъекта только и исключительно в момент его личного эстетического восприятия конкретного произведения искусства? При следующих актах его же восприятия этого же произведения искусства будет нечто иное. Я имею в виду то, что эстетики-феноменологи Ингарден и Гартман называли эстетическим предметом (см. мое недавнее письмо о форме-содержании в искусстве № 370). Так вот этот эстетический предмет никакая нейробиология в принципе уловить не может. А он собственно и является по существу подлинным произведением искусства, зависящим в равной мере как от объекта (картины), так и от эстетического субъекта, ее созерцающего, = подлинного эстетического сотворца ее.
Авторов «Триалога» не может не порадовать фраза О. В. о том, что чем больше он думает о наших письмах, тем у него больше возникает вопросов. Это замечательно. Значит, наш текст будит мыслящее сознание к соразмышлению и диалогу. О чем еще мечтать подлинному мыслителю?
Более того, приведенными в письме данными из нейробиологии, сопряженной с элементами феноменологии, наш оппонент косвенно, а иногда и прямо подтверждает многие положения моей эстетики, только почему-то не движется из Москвы в Питер напрямую, а выбирает путь через Урал, Владивосток или Нью-Йорк. Ну, это кому как нравится путешествовать. Здесь я не указчик.
Не очень понятны рассуждения нашего оппонента о свободе/несвободе воли, о реальности или иллюзорности видимой действительности, о картине мира, о «реальном мире» как о «нейро-симуляции» и т. п. К чему они в нашем контексте? Эстетический опыт находится вне пространства всей этой мыслительной эквилибристики. Эстетическому субъекту совершенно неважно, что на самом деле представляет собой эстетический объект — некую физически данную реальность, художником созданную реальность или вообще творческую фантазию. Существенно, чтобы этот объект вызвал в его сознании эстетический предмет (Олег называет это «феноменальной картиной»), который реально и участвует в акте эстетического опыта.
Не это ли утверждает и Олег: «Но тогда то, что существует только в нашей феноменальной картине и ее осваивает, т. е. искусство (вне нашей феноменальной картины, например для собаки, это просто какой-то мусор или шум), приобретает гораздо более важный статус, не ниже реальности, а может, даже и выше реальности, так как на самом деле „реальность“ есть просто некая мифическая проекция, которую в принципе нельзя и доказать!»
Друг мой, моя эстетика только и поет о том, что искусство в ценностном отношении и эстетический опыт в целом значительно выше так называемой «реальности» (поэтому, кстати, и примитивный «фотореализм» уровня Шишкина или бытописателей XIX в. в живописи почти всех стран ниже высокого искусства известных мастеров Ренессанса или крупных художников от импрессионистов до Пикассо, Дали, Шагала, Миро). Неужели это непонятно из моего Эстетического Древа? Оно все об этом! Так что ты зря ломаешь копья и ломишься в открытую дверь. Она давно открыта и не только мной, естественно, но всей эстетической традицией последних столетий, начиная с Шеллинга и Канта, пожалуй.
Не могу пройти мимо Олегова сообщения о том, что его американские студенты воспринимают Рублевского Спаса «как „страшного“ или „странного“, т. е. негативно». Конечно, отчасти это связано с тем, что они воспитались совершенно в иной культурно-бытовой, исторически данной среде. Главное же состоит не в этом. Рублевский Спас, унаследовавший многовековую традицию православного художественного мышления, — для человека XX века прежде всего высокохудожественное произведение искусства, а твои католические студенты явно не обладают достаточным эстетическим вкусом для его восприятия. И это касается не только твоих студентов (откуда им иметь высокий вкус?) но и большинства посетителей, трусцой спешащих куда-то по той же Третьяковке, где этот Спас экспонируется. И они, увы, не имеют должного уровня вкуса для восприятия не только этой иконы, но других высокохудожественных икон, да и картин. Того же Сурикова, например. Это проблема эстетического воспитания трудящихся и иже с ними, и ничего более.
В целом же здесь достаточно сложный вопрос именно эстетики: адекватное восприятие высокохудожественных произведений других культур и народов. Вкус, конечно, стоит на первом месте, но есть и много иных составляющих, которые затрудняют такое восприятие. В том числе и культурно-религиозные традиции. Об этом надо говорить специально. Сюда же относится и личное мнение нашего оппонента об индуистской скульптуре и католических соборах, которое я оставляю без комментария. А Вл. Вл. здесь просто развел бы руками в онемении. Однако проблема вполне реальна.
И все-таки не могу не отреагировать на суждение о католических соборах, в которых господствуют «чудовищные нагромождения каменных статуй и выступов», созданных «для потакания народному типу религиозности». Думаю, дело не в этом. Если речь идет о готических соборах, то в них никаких нагромождений нет. Все строго выверено, и скульптура вполне уместна с эстетической точки зрения и даже необходима. Она естественным образом смягчает интеллектуальный холод строгой геометрии архитектуры, привязывает ее к земле, к людям, создает то равновесие небесного и земного, которым пронизано подлинное христианство. Да собственно и в архитектуре барокко, которую я многие годы воспринимал как действительно перегруженную какой-то излишне манерной и экстатически (оргиастически) разнузданной скульптурой, я нахожу теперь свою внутреннюю художественную логику. Однако это все темы для специальных разговоров. Сколько их еще не проговорено в нашем «Триалоге»!
Далее не могу не отметить с удовлетворением, что выводы нашего оппонента по прочтении книги Г. Старр существенно приблизились к одобрению основных положений моей эстетики, да собственно и эстетики вообще. Приведу просто цитаты из конца письма Олега. Прошу собеседников простить меня за это, но после многолетнего Олегова ехидничанья над отцовским «единством с Универсумом» мне приятно почитать сии высказывания «блудного сына». Хоть и через наше фамильное «му-у-у-у», но он приходит к пониманию сущности эстетического.
«Самое же впечатляющее совпадение это с определением эстетического опыта как „единства с Универсумом“, сопровождающимся удовольствием. Поскольку МУ, к которому мозг возвращается при сильном эстетическом переживании, имеет дело с интеграцией нашего Я с окружающей средой, вот вам и объяснение того самого единства!»
«Таким образом, понятно, откуда при эстетическом переживании у нас берутся все описываемые чувства. Что же, наука объяснила эстетику? Да нет, успокойтесь, мои уважаемые собеседники! Она объяснила, что происходит. А вот как это вызвать, т. е. как именно создать такое произведение, которое вызовет возврат к базовому состоянию МУ, она не объяснила, да и по всей вероятности никогда объяснить не сможет. Так что работы для наших братьев-эстетиков будет достаточно на все предвидимое будущее».