«Смотрю в окно на прекрасное раннее утро среди отрогов пологой Аппалачской гряды. Утренний туман медленно, клочками, рассеивается по долинам, открывая чисто-голубое свежее небо и зеленоватые леса, уже тронутые желтовато-красноватыми оттенками осени. Утреннее солнце пробивается сквозь туман и возвращает надежду миру. Ощущение единства с универсумом охватывает меня, и я остро чувствую, как мои нейронные системы возвращаются к базовому состоянию модуса по умолчанию…»
Ну, утешил наконец старика, друг мой. Все-таки добрался из Москвы до Питера, хотя и через Нью-Йорк.
А вообще письма О. В. в нашем «Триалоге» (их немало в Первом томе) все-таки, во-первых, дают пищу уму, а во-вторых, демонстрируют, как труден вообще-то путь к пониманию вроде бы простых для меня, с юности и сознательно пришедшего в эстетику, эстетических принципов. Что же студенты-то могут почерпнуть из моих учебников, если столь эрудированный и не юный американский профессор так долго шел, например, к вроде бы элементарной мысли о единстве, или гармонии, с Универсумом как цели и венце эстетического опыта?
На этом завершу это неожиданное письмо еще одной благодарностью Олегу.
Ваш В. Б.
О Босхе и духе апокалиптизма
(11.09–02.10.15)
Дорогой Виктор Васильевич,
на сегодняшний день я наметил себе скромную задачу: отослать Вам дополнительные материалы ко второму тому «Триалога», но снова «пепел Клааса» застучал в моем сердце и побуждает хотя бы один часок посвятить размышлениям о Босхе, вызванными вчерашним просмотром присланного Вами файла Двенадцатого разговора.
Почему же я молчал раньше? Ответ элементарно прост.
Ваше Четвертое письмо о сюрреализме я получил уже только после прибытия из Италии. Вы же в то время отправились на брега Атлантического океана. Поэтому не имело смысла беседовать с опустевшими креслами моих собеседников. И я занялся просмотром своих эпистол, предназначенных для публикации в «Триалоге 2». Это дело кропотливое, берущее много сил и оставляющее мало времени для метафизических раздумий.
Конечно, Ваши сюрреалистические мысли не оставляли меня и бродили во тьме моего подсознания, выбрасывая на поверхность какие-то дали-и-мирообразные формы, словом, побуждали предаваться психическому автоматизму без письменной фиксации возникающих ментальных завитков. Я успокаивал себя, говоря, что на хлынувший на меня поток Ваших писем мне все равно не удастся ответить подобающим образом, поскольку до сдачи Мамонта в издательский зоопарк осталось времени в обрез. Поэтому я решил, что лучше спокойно созерцать экспонаты Вашего виртуального Музея, а не строчить наспех письмецо о своих взглядах на сюрреализм. Вот и сейчас, вопреки возникшему соблазну, мне нужно удержаться в тесных рамках частного вопроса, а именно: веял ли дух сюрреализма над Босхом и проявлялся ли он в его творчестве?
Вы даете на него однозначно отрицательный ответ (с небольшими, правда, оговорками) и рисуете впечатляющую картину корчей Вашего собрата и собеседника, судорожно заглатывающего валокордин, услышав о подобном кощунственном утверждении. Отдавая должное Вашему состраданию и заботе о моем душевном покое, замечу, что картинка, к счастью, не соответствует действительности по совершенно простой и ясной причине, потому что я не имею ничего против отрицания за Босхом права быть причастным духу сюрреализма и могу лишь с радостным удовлетворением свидетельствовать о гармоническом согласии с Вашим мнением. Но пришли мы к нему на разных путях.
Согласно моим метафизико-синтетическим исследованиям, проводимым с 60-х годов, творчество Босха принадлежит ко второй ступени символизации, обозначенной мной в свое время как розенкрейцеровская, которая принципиально отличается от третьей, а именно, сюрреалистической ступени. Поэтому в Босхе для меня и нет места действию духа сюрреализма, определяемого мной как дух демонический в отличие от духа розенкрейцеровского, иными словами, от духа христианского эзотеризма. Пронизанные этим духом сочетания несочетаемого создаются на основании эзотерически-оккультных знаний и опытов, а не являются проявлением субъективной фантазии.
Мы в своих дискуссиях через эту ступень перескочили. Я занимался более рассмотрением остатков первой ступени символизации, как она дана в мифологии и ее трансформациях в символизме второй половины XIX века, и откладывал сюрреалистическую проблематику на далекое будущее, будучи не в силах совладать с набегами минотавров, кентавров и единорогов. И теперь уже я вряд ли смогу наверстать упущенное.
Краткая характеристика второй ступени сочетания несочетаемого дана была мной еще в конце 60-х годов, и у меня нет повода от нее отказываться, несмотря на огромный накопившийся материал. Позволю себе себя же и процитировать для экономии времени: «Христианские эзотерические символы как основа сочетания несочетаемых форм внешнего мира. На этой ступени (в сравнении с первой, „астрально-оккультной“. — В. И.) достигается большая степень свободы. Художник полагается на свой внутренний опыт, используя оккультные знания для выражения своих сверхчувственных переживаний. Одновременно для изображения областей потустороннего мира, в которые он еще не мог подняться, он использует описания Высоких Посвященных».
Эта формулировка была у меня основана более на непосредственных интуициях, чем на основательном изучении соответствующей литературы. Теперь же я могу с полным основанием сказать о том, что большинство серьезных специалистов по Босху ищут истоки его творчества в эзотерических традициях и преданиях, а не в произвольной фантазии и причудливом воображении. Поиски идут в разных направлениях. Одни — в каббалистическом учении, другие — в алхимии и астрологии, третьи — в эзотерических христианских братствах, четвертые — у катаров. Но, замечу, при всех вариантах между ними не трудно найти нечто общее. Поэтому вряд ли можно игнорировать результаты этих исследований и усматривать в творчестве Босха только «чистый эстетизм, основанный исключительно (курсив мой. — В. И.) на наблюдениях за земной жизнью людей и не имеющий никакого отношения к потусторонней жизни».
Но оставим эзотеризм. Говорить об эзотеризме — значит его утратить. Перейду к более доступным темам. Собственно ради них я и затеял это письмо. Вопрос же о духе сюрреализма и о применимости понятия духа в искусствоведении настолько сложен, что нет смысла писать о нем кратко, громоздя одно терминологическое недоразумение на другое. Мне же хотелось бы достигнуть ясности в этом вопросе.
Поводом к моей эпистоле послужило Ваше утверждение о том, что «никакого духа апокалиптизма или эсхатологизма в картинах Босха нет». Меня удивила категоричность этой формулировки, находящейся, на мой взгляд, в очевидном противоречии с реальным положением вещей, т. е. с рядом произведений Босха, посвященным теме Страшного Суда. Можно даже сказать, что апокалиптическая тема Суда над злом, тема низвержения его носителей в «озеро огненное» (Ап.20, 14), пронизывало все мировоззрение-и-мироощущение Босха на экзистенциальном уровне. Для меня очевидно, что сочетание несочетаемого в творчестве этого мастера основано на эзотерическом знании о том, почему в посмертном бытии происходит имагинативная объективация грехов в образы, соединяющие формы земного мира в комбинациях, немыслимых для эмпирического сознания.
(16.09.15.)
Вынужденный перерыв. Однако несмотря на неожиданно возникшие препятствия, хочу продолжить письмо — прежде всего для уяснения самому себе вопроса: насколько сильны апокалиптические мотивы в творчестве Босха.
Хорошо известно, что в XV веке европейцы, как западные, так и восточные, были охвачены эсхатологическими настроениями, связанными с чувством приближающегося конца света. Не был исключением в этом отношении и Босх. Вальтер Бозинг (Walter Bosing) проницательно отметил, что «Sünde und Torheit spielen zwar in Boschs Kunst eine wichtige Rolle, doch versteht man sinngemäβ nur, wenn man sie, wie das im Mittelalter geschah, mit Hinsicht auf Vorstellung von Jüngsten Gericht versteht»[90]. Иными словами, большинство картин Босха, посвященных темам, не связанным напрямую с Апокалипсисом, внутренне соотнесены с миром эсхатологических образов, показывающих при помощи имагинативной символики конечные судьбы мира и человечества. Каждый человек, предваряя конечный Страшный Суд, переживает смерть как свой малый апокалипсис, определяющий судьбу души в посмертном бытии.
Чтобы не впасть в соблазн, отыскивая во всех загадочных образах Босха их эсхатологический подтекст, и тем самым дать повод для придирчивого критика обвинить меня в предвзятой и надуманной интерпретации, лучше взять одно произведение, апокалиптическая тема которого не может вызвать никакого сомнения. Например, триптих из собрания Картинной галереи Венской академии художеств, центральная часть которого посвящена изображению Страшного Суда. Вероятно, триптих был выполнен в конце XV века. Не менее интересен триптих, хранящийся в Брюгге (Brugge, Groeningemuseum), датируемый (приблизительно) 1486 годом. В работе над ним, вероятно, участвовали его ученики. Существенно, что Босх получил во многом признание именно благодаря своим эсхатологическим образам, психотерапевтически делающим видимыми тайные процессы в подсознании эпохи, одержимой страхами неизбежного конца средневекового мира. Так, в 1504 году бургундский герцог Филипп Красивый, будущий король Испании, заказал художнику большой триптих на тему Страшного Суда. Это тем более примечательно, если вспомнить далеко не традиционный подход Босха к католической эсхатологии. Слава художника дошла и до Германии. В берлинской картинной галерее хранится копия венского триптиха, находившаяся с конца XVIII века в собрании прусских королей и выполненная около 1524 года Лукасом Кранахом. Ранее копия приписывалась кисти Питера Брейгеля Младшего.