Триалог 2. Искусство в пространстве эстетического опыта. Книга вторая — страница 116 из 127

В этих же рамках движется и вся твоя остальная научно-духовная деятельность: и твоя прекрасная монография, и многочисленные статьи, и участие (к сожалению, редкое) в нашем Триалоге, и твой еще один титанический подвиг по переводу на английский и высоконаучному изданию в одном из ведущих мировых издательств «Диалектики художественной формы» Лосева, которого мы с тобой с некоторыми оговорками хотели бы все-таки с гордостью считать своим Учителем, а себя его недостойными духовными учениками.

В том же ряду стоит и твое удивительное, неожиданное даже для меня, но вполне закономерное для человека подлинной Культуры, двумя ногами стоящего на Олимпе, увлечение санскритом и древнеиндийскими текстами. Вся подлинная Культура во многом пошла оттуда.

Дерзай, сыне! И новые духовные горизонты откроются тебе, о которых я мог только догадываться с юности, визуально пытаюсь отыскать их в своих поездках в Индию, но они исключительно духовные и открываются только редким знатокам санскрита.


Мы с мамой любим тебя, гордимся тобой и считаем главной заслугой своих жизней произведение на свет такой уникальной личности, как ты.

Сердечно поздравляем тебя с юбилеем, желаем доброго здоровья, семейного счастья и благополучия, духовного возрастания и постоянного пребывания в духовно-эстетическом контакте с Универсумом. Мы, человеки, лучшая часть его в этом земном мире, и контакт с ним существенно обогащает нас, доставляет ощущение полноты и неповторимости Жизни в ее духовно-мистическом и телесно воплощенном аспектах.

Коллеги по Триалогу также присоединяются к нашим поздравлениям.

Так держать, сыне!

Твои родители, они же — друзья и почитатели

О новой книге Уэльбека

380. Н. Маньковская

(05.04.16)


Дорогие писатели-читатели!

Я уже достаточно давно закрыла последнюю страницу нового романа Мишеля Уэльбека «Покорность», но только теперь собралась написать о нем несколько строк. Эта антиутопия сразу вызвала общественный резонанс, учитывая, что книга поступила в продажу в день убийства исламскими террористами журналистов «Шарли Эбдо», посвятившего очередной номер ее выходу в свет.


Обложка книги:

Мишель Уэльбек. Покорность.

М.: Corpus, 2015


Как и положено в антиутопиях, действие перенесено в будущее, правда, недалекое — в 2022 год, когда Президентом Франции становится мусульманин Мохаммед Бен Аббес, и западная демократия незамедлительно терпит крах. Это своего рода новый «Закат Европы»: «западная цивилизация на наших глазах завершает свое существование», — устами своего героя констатирует автор. Вся интрига разворачивается вокруг того, что предшествует избранию Бен Аббеса и его последствиям. Переплетаются несколько линий. Первая связана с главным героем романа филологом Франсуа, профессором Парижского университета, специалистом по Гюисмансу (размышления о жизненном и творческом пути этого французского декадента, проходящие пунктиром через весь текст, как вы понимаете, не могли меня не заинтересовать). Образ Франсуа, по сути, повторяет многие черты, присущие центральным персонажам практически всех прежних произведений Уэльбека. Это еще одна «элементарная частица», стойко приверженная, несмотря на новый контекст, модели поведения экзистенциалистского героя типа Патриса Мерсо из «Постороннего» Камю. Ему так же присуще скорбное бесчувствие (он вообще никак не реагирует на смерть родителей), он безнадежно одинок, вял, апатичен, депрессивен, давно утратил творческую энергию да и вообще волю к жизни, которая кажется ему бессмысленной, тоскливой, унылой, пресной и монотонной, и от этого его мутит, хочется умереть. Пожалуй, к нему самому применимо сравнение с угодившей в мазут птицей, все еще машущей крыльями, которое он дает одной из своих подружек. Единственное, что еще ненадолго может его развлечь, это хорошая домашняя еда (обычно же он питается суши и подогретыми в микроволновке полуфабрикатами) и секс. По его собственному признанию, чувство любви ему незнакомо («любовь мужчины — всего лишь благодарность за доставленное удовольствие»), он довольствуется случайными связями, описанными автором в духе полужесткого порно; к тому же Франсуа признается, что он отнюдь не эстет. Нет у него и друзей — пожалуй, единственный авторитетный для него заочный собеседник, друг и учитель жизни тот же Гюисманс. И вообще, этот интеллектуал не вписался в рамки общей системы, помешанной, по его словам, на деньгах и неумеренном потреблении. Все это не произвело на меня особого впечатления — обычное deja vu.

Вторая суперполитизированная сюжетная линия (сам автор определил жанр своей книги как политическую фантастику) тоже показалась мне скучноватой. Уэльбек посвятил немало страниц политическому прошлому и настоящему (2022 года!) Франции, многословному описанию «жалких остатков агонизирующей демократии» — деятельности социалистов, левоцентристов, гошистов, правоцентристов, крайне правых, Народного фронта во главе с Марин Ле Пен и т. п. И, конечно же, Мусульманского братства — партии Бен Аббеса.

Вот тут-то и начинается самое интересное. Поначалу у меня создалось впечатление, что герой Уэльбека — новый Рашид аль Гарун из «Персидских писем» Ш. Монтескье, и маска «постороннего» позволит ему нелицеприятно критиковать как Запад, так и Восток, как христианство, так и ислам. На протяжении почти всего романа-памфлета, проникнутого иронизмом и авторской самоиронией, так и происходит. Но на последних его страницах полузаснувшего читателя ждет неожиданный поворот сюжета. Франсуа, уволенному из Исламского университета Сорбонна и совершенно не переживающему по этому поводу (он будут получать весьма приличную пожизненную пенсию), новый ректор-мусульманин предлагает вернуться обратно. Убеленный сединами мэтр приглашает его на беседу в свой изысканный особняк, и герой поражен здесь всем — пятнадцатилетней младшей женой-красавицей, сорокалетней старшей женой — образцовой кулинаркой, изысканной трапезой, огромной библиотекой… А больше всего — вторящими его собственным мыслям разговорами о том, что при новом режиме всё гораздо лучше, чем раньше: акцент сделан на семейных ценностях (личная свобода не принесла герою счастья, обернувшись всего лишь постылой вседозволенностью); безработица резко сократилась в силу того, что женщины вернулись к домашнему очагу; в проблемных городских районах, населенных эмигрантами, новым властям удалось быстро навести порядок и т. д. и т. п. Ректор задумчиво сообщает нашему профессору о том, что на свою весьма высокую новую зарплату он сможет содержать по крайней мере трех жен… А ведь наш герой и раньше задумывался о преимуществах патриархата, признавая, что женщины, конечно, тоже люди, но при этом их главное предназначение — вносить долю экзотики в жизнь мужчины (автор художественного оформления русского перевода «Покорности» А. Бондаренко весьма уместно поместил на обложке Мону Лизу в парандже; после шуток Дюшана и Дали, пририсовавших ей усы, такой ход уже не шокирует, а вот содержанию книги вполне соответствует). И Франсуа уже внутренне готов дать согласие, принять ислам и его идеи покорности — женщины мужчине, мужчины — Аллаху, всех — господствующему миропорядку. Нужно заметить, что и прежде герою не были чужды упования на религиозный опыт — по примеру Гюисманса, он даже провел несколько дней в гостевой комнате аббатства Лигюже, где тот обратился в католицизм, но и здесь почувствовал только уныние и скуку. Пассионарность ислама же, в отличие от «усталого» христианства, вызывает у него больший энтузиазм. На последних страницах книги Франсуа связывает с ним шанс начать другую, совершенно новую жизнь и, возможно, познать любовь (вспомним тот же лейтмотив в романе Уэльбека «Возможность острова»). «И я не о чем не пожалею» — так завершается повествование. Да уж, не зря Мириам, наиболее привлекательная для Франсуа из его многочисленных партнерш, сказала о нем: «Ты ходячий парадокс».

Такой финал-перевертыш по странной аналогии напомнил мне недавний телесериал «Родина» режиссера Павла Лунгина, проникнутый идеей вселенской опасности, но и магнетической силы ислама: его герой, заслуженный русский боевой офицер (его играет харизматичный Владимир Машков), познавший все ужасы истязаний в афганском плену, в конце концов ставший мусульманином и поклявшийся своим новым хозяевам совершить террористический акт не больше не меньше, как в мавзолее, где в силу обстоятельств соберется все руководство страны, и лишь по случайности не приведший в действие свой пояс шахида (оцените саспенс!), все же в конце концов (и именно во имя семейных ценностей) отказывается от своего замысла и возвращается к нормальный жизни. А еще раньше теме исламизации молодых русских «афганцев» посвятил свой фильм «Мусульманин» Владимир Хотиненко.

Трактуя тему исламского фактора с разных сторон, эти произведения-предупреждения звучат сегодня как нельзя более актуально, особенно в свете последних событий. И выглядели бы они, быть может, гораздо более убедительно, если бы не их явные художественные просчеты, во многом снижающие градус алармизма. Правда, в тексте Уэльбека есть косвенное самооправдание автора по поводу далекого от литературной изысканности стиля его письма, при котором «читать скучновато, но бросать не хочется»: главным для книги он считает отнюдь не художественность, но присутствие в ней автора, его презентность, подчеркнутое личностное начало — тогда она и запомнится. Весьма откровенное признание, и вполне пост-культурное.

Жду продолжения наших бесед. Н. М.

381. В. Бычков

(07.04.16)


Дорогая Надежда Борисовна,

почти параллельно с Вами я тоже прочитал новый роман (скорее, небольшую повестушку) Уэльбека, на благо он только что появился и по-русски, а на его обложке прямо на той самой завлекательной картинке Моны Лизы в глухой парандже белым по черному прописана двусмысленная (учитывая жанр журнала) реклама из упомянутого Вами «Charlie Hebdo»: «Еще один шедевр Уэльбека. Еще один потрясающий роман». Естественно, я возжелал потрястись. Увы, ни в каком смысле не потрясся. Скучно и вяло написанная историйка заурядного предельно бездуховного постчеловека, из бесчисленного ряда подобных героев других более ярких романов этого умного автора; о некоторых из них мы беседовали и на страницах «Триалога». Сейчас хорошо ощущается, что он исписался и сказать по крупному счету ему нечего. Отсюда и художественный язык захирел.