Тема исламизации западного общества, конечно, сегодня не только актуальна, но и стала реальностью за те пару лет, которые Уэльбек, возможно, потратил на написание и издание этой книжечки. Западу от этой перспективы уже никуда не деться, а Россия пока находится в глубоком раздумье на распутье, как и при князе Владимире: какую конфессиональную ориентацию выбрать в качестве камуфляжа глобальной бездуховности, давно накрывшей все обуржуазившееся и техногенно разжиревшее человечество. На всякий случай мы и православие возрождаем, и ислам активно финансируем, да и китайцев втягиваем в свою орбиту и на свою территорию… Глядишь, где-то да не прогадаем с адекватностью пристойного савана для Культуры.
Книга Уэльбека интересна, по-моему, не столько уж очень простеньким сюжетом, сколько именно позицией самого автора, той презентностью, которую Вы отмечаете в конце Вашего письма и которую педалирует сам все еще именитый маэстро. Роман написан не только предельно политкорректно относительно ислама и власти почти гениального мусульманского правителя во Франции, вроде бы мечтающего возродить былую Римскую империю на исламской основе (Римский халифат), но и как-то даже подобострастно. Покорность исламу и исламским ценностям в нем не просто проартикулирована словесно, хотя и с некоторой долей иронии, вероятно, чтобы потрафить на всякий случай и местным националистам среди интеллектуалов, но и рефреном звучит на всех глубинных содержательных уровнях произведения. Да, это позиция самого нынешнего Уэльбека. Написав целый ряд неплохих книг об уже очевидном факте заката и разложения Европы и христианских ценностей (не зря он время от времени с одобрением отзывается о «старой суке» Ницше, вытащившем в популярной форме на божий свет все слабости христианства), Уэльбек, по-моему, сам вслед за Геноном и рядом других западных интеллектуалов вдруг «прозрел» и начал усматривать подлинные жизненные ценности в исламе.
При этом свою поверхностную критику христианства он облекает в ироническую форму, а апологию ислама в эстетическую, с одной стороны, и в упрощенно семейно-бытовую (с элементом легализации сексуальной любви к девочкам) — с другой, о чем Вы и пишете.
Вот пара показательных фрагментов его «доказательств»:
Герой романа: «Я сам чувствовал, что с годами Ницше становится мне ближе, видимо, это неизбежно, когда возникают проблемы с сантехникой. И Элохим, возвышенный повелитель созвездий, стал мне гораздо интереснее своего бесцветного отпрыска. Иисус слишком любил людей, вот в чем проблема; и тот факт, что ради них он позволил распять себя на кресте, свидетельствует как минимум о недостатке вкуса, как сказала бы все та же старая сука».
Ректор университета, убеждающий героя романа принять ислам: «…ислам приемлет мир, приемлет во всей его полноте, приемлет мир таким, как он есть, как сказал бы Ницше. <…> В сущности, что такое Коран, как не колоссальная мистическая хвалебная ода? Хвала Создателю и покорность его законам. <…> Все же ислам — единственная религия, запрещающая использовать перевод в богослужении, ибо Коран состоит целиком из тактов, рифм, рефренов и созвучий. В основе его лежит глубинный принцип поэзии, единство звучания и смысла, позволяющее выразить мир».
Последний аргумент для эстетика звучит крайне убедительно, но чтобы его проверить, надо в совершенстве владеть арабским, которого не знает подавляющее большинство коренных европейцев. Современная же реальность, как европейского, так и мусульманского миров, как мы видим, крайне далека от описанной в романе утопической картинки. Да и утопия-то эта примитивно маскулинного типа, ориентированная на возрождение дремучего средневекового восточного патриархата с сонмом покорных жен, ублажающих все чувственные прихоти самца-самодура, как правило. Изверившаяся во всем и истаскавшаяся мужская половина западных интеллектуалов, вероятно, теперь мечтает только об этом. А вот об эстетической сути Корана в книге сказано, по-моему, так, для красного словца, ибо герой ее бравирует тем, что эстетический опыт совершенно чужд ему, как, собственно, и религиозный. Тогда зачем, спрашивается, автор связал его с эстетствующим и духовно взыскующим католической религиозности писателем конца XIX в.?
Тем не менее книга — конечно, знаковое явление в современной культуре (посткультуре) Европы. И понятно, не тем конформизмом, который лежит в основе сюжета и характерен для большей части европейской интеллигенции последнего столетия, с покорностью принимавшей и сталинизм, и гитлеризм, и теперь вот готовой принять и какой-то искусственный, придуманный автором ислам, существенно отличающийся от подлинного ислама за возможность иметь трех молоденьких жен и хорошее домашнее питание, но совсем, как мне кажется, иным. Все острее ощущая глобальный кризис Культуры (все-таки думаю, совсем не случайно Уэльбек проводит через весь роман бредущего к католицизму эстетствующего декадента Гюисманса в качестве единственного как бы духовного друга и оппонента своего героя), современная интеллигенция, когда-то составлявшая главную креативную часть Культуры, начинает прозревать причину этого кризиса в глобальном безверии. А так как вроде бы хорошо знакомое родное христианство давно в пух и прах раскритиковано всеми, кому не лень, то и тянутся в поисках опоры для веры к еще незнакомым (а поэтому вроде бы и близким к истине) восточным религиям, прежде всего к ближайшей, уже живущей здесь, дома, в Европе — к исламу.
Если отвлечься от книги, то это — примитивное и бесплодное нео-неофитство. К сожалению, все главные мировые религии уже давно утратили свою актуальность для креативной части человечества, и вряд ли искусственная реанимация и модернизация какой-либо из них может его спасти. Да и Уэльбек сам в эту версию не очень-то верит, ограничивая мечты своего героя об исламском рае приличной зарплатой и спокойной семейной жизнью с тремя молодыми женами из студенток и прекрасно приготовленной этими же женами восточной едой. Вряд ли вот только современных французских студенток, да и вообще европейских женщин такой идеальный рай порадует, но автор исламской утопии обходит этот вопрос стороной. Для него молодая женщина лишь уникальное создание «с тремя дырками» для удовлетворения всяческих сексуальных прихотей мужчины, а слегка поблекшая — просто безобразное скопление увядающей плоти.
Между тем, как это ни парадоксально, книга Уэльбека и размышления о ней неплохо вписываются в пространство Разговора о духе сюрреализма. Нет, это, конечно, не сюрреалистический роман, а даже почти традиционно реалистический, но это такой реализм, который заставляет все-таки, как ни странно, вспомнить и об инобытии и задуматься. И за это спасибо Уэльбеку.
На сем хочу откланяться и поблагодарить Вас за импульс к этим размышлизмам.
Ваш В. Б.
Эстетизм в контексте эстетического опыта
(10.04.16)
Дорогая Надежда Борисовна,
чтение новой книги Уэльбека побудило меня снять с полки томик Гюисманса и немного полистать его. В свое время этот автор своим излишне акцентированным эстетством, выросшим на базе махрового натурализма, как-то не произвел на меня особого впечатления, как и другие приверженцы эстетства конца XIX в. вроде Оскара Уайльда и других англичан. Правда, Бёрдсли был всегда в этом ряду для меня исключением. Его графика остается выше всяких похвал. Однако профессиональные разговоры последних лет о символизме в рамках «Триалога» уже давно нацеливали нас с Вами (мы об этом не раз говорили) на более внимательное прочтение Гюисманса. Да вот, руки все не доходили. Прогулка Уэльбека по всей своей книге под ручку с ним все-таки сделала свое позитивное дело.
Открыв «Наоборот», я почти сразу же натолкнулся на когда-то отмеченное, но совершенно забытое многостраничное и предельно эстетское описание Гюисмансом от имени своего героя Дез Эссента двух работ (маслом и акварелью) на сюжет «Саломеи» Гюстава Моро. Как Вы помните, в нашем Разговоре длиною в год[92] я тоже достаточно подробно (не настолько, конечно, как Гюисманс) проанализировал эту картину. И сравнивая эти два описания сейчас, я вдруг подумал, что неплохо было бы вообще как-то поговорить нам с Вами на тему эстетства, или эстетизма, в ауре которого творили все символисты. Попытаться определить его место в пространстве эстетического опыта, которым мы много занимаемся последние годы.
Для начала я хотел бы привести эти два текста, начать размышлять о них и таким образом попытаться втянуть и Вас в этот разговор. Возможно, эта тема даст нам основания для нового прочтения текстов Гюисманса, да и других чистых эстетов того времени.
В нашем диалоге речь зашла об изображении чуда как одного из факторов духа символизма.
«Н. М.: Вот, например, то самое „Явление“ (или „Видение“) Постава Моро (1874–1876). Интересная вещь. И дух символизма, вероятно, во многом определяется здесь уже самим фактом чуда — явления (видения) отрубленной головы Иоанна Крестителя Саломее.
В. Б.: Отчасти, да. Но только отчасти. Чудо можно изобразить и очень реалистично. В нем самом по себе вроде бы и нет никакого символизма. Во всяком случае, художественного. Оно — свидетельство онтологического уровня о метафизическом мире. Тоже своего рода символ, но религиозный, а не художественный. Чтобы чудо вошло в сферу нашего эстетического опыта, оно должно быть особым образом выражено, именно художественно выражено. И выражено оно может быть, подчеркну еще раз, по-разному. У Моро, по-моему, дано именно явление метафизического мира в мире чувственно воспринимаемом, в том, который обыденное сознание считает реальным. В иконе оно выражается совсем по-иному и тоже художественно. Еще один тип выражения чуда — в классицизме и т. д. Между тем, как Вы заметили и по этой книге (речь идет об альбоме о символизме, в котором Н. Б. и В. В. рассматривают иллюстрацию картины Моро. —