Излишне напоминать, что этот неоднократно появляющийся в речи Саломеи образ не мог иметь ничего общего с обликом пророка, жившего в пустыне, питавшегося акридами, ходившего в верблюжьей шкуре, а теперь томящегося в темнице Ирода. Он скорее соответствует его эйдосу, существующему в замысле Господа, что значительно усложняет и обогащает художественную образность вроде бы очень простой, хотя и предельно абсурдной интриги. Эстетизм работает здесь на какую-то глубинную художественную символику, и мы ощущаем ее даже при чтении текста, но в еще большей мере она должна была ощущаться при исполнении этой роли великими актрисами прошлого. Как известно, пьеса была написана Уайльдом специально для Сары Бернар, но если бы Уайльд знал Алису Коонен, которая в 20-е годы играла Саломею в театре А. Таирова, то он мог бы с еще большим основанием написать ее и для этой потрясающей актрисы. Даже по фотографиям и воспоминаниям современников понятно, насколько ей удался образ этой коварной, таинственной и какой-то хтонической красавицы, являющей нам некие сокровенные тайны древнего мифологического сознания.
Практически сразу же по появлении пьесы на английском языке в 1894 г. ее проиллюстрировал величайший эстет в графике Обри Бёрдсли. А вот его иллюстрации утратили глубинный библейско-мифологический тайный смысл и являются великолепным примером чистого эстетизма, как и многие другие его графические листы и иллюстрации, в частности к «Лисистрате» Аристофана. Творчество Бёрдсли особенно ярко показывает, что красота в эстетизме практически всегда есть выражение игрового эротизма от самого утонченного, предельно рафинированного, с каким мы встречаемся, например, в иллюстрациях К. Сомова к «Книге маркизы», до, нередко, достаточно брутального, чувственно эрогенного, сексуально заостренного (например, «Саломея» Штука и др.). Между тем образ Саломеи от Моро через Гюисманса до Уайльда несколько выпадает в этом плане из общей картины эстетизма. Здесь сама тема увела эстетское сознание в пространства символизма. Для эстетизма более характерны изысканно прекрасные иллюстрации Бёрдсли или графика мирискусников К. Сомова, А. Бенуа, М. Добужинского. Поэтому для эстетически чутких людей, проводящих существенную часть своей жизни в пространствах эстетического опыта, эстетизм является сферой блаженного отдыха в райском саду прекрасных цветов, утонченных линий и изысканных ароматов.
Алиса Коонен в роли Саломеи в пьесе О. Уайльда «Саломея».
Постановка А. Таирова.
Камерный театр. Москва.
Фото. 1917
Алиса Коонен в роли Саломеи в пьесе О. Уайльда «Саломея».
Постановка А. Таирова.
Камерный театр. Москва.
Фото. 1923
При этом не стоит забывать, что и весь символизм в той или иной мере пронизан эстетизмом. Не случайно в своем фактически манифестарном эстетском романе «Наоборот» Гюисманс так много внимания уделил картинам Моро, а большинство выставок символизма, монографий и энциклопедий включают в символизм и множество произведений представителей вроде бы чистого эстетизма вроде Бёрдсли, Климта, Шиле, художников Ар нуво, Югендштиля, Сецессиона, «Мира искусства».
Я не буду больше цитировать Гюисманса в достаточно неуклюжем переводе, имеющемся у меня под рукой, но напомню вам, дорогие коллеги, что роман «Наоборот» весь состоит из бесчисленных эстетских описаний содержимого дома Дез Эссента (знаково-символическое имя, не так ли? Означающее, видимо, сущность, квинтэссенцию эстетизма, переходящего в некое болезненное состояние; или как следствие этого болезненного состояния души? Декадентской души). Читая роман, мы постоянно погружаемся в многостраничные описания бесчисленных редчайших тканей самых разных цветов и оттенков, которыми были декорированы комнаты дома главного героя, драгоценных и полудрагоценных камней, использовавшихся для украшения интерьера, переплетов, материалов книг (включая специально для героя созданной бумаги и напечатанных им выбранными шрифтами), ароматов духов, вкуса редких вин, бесчисленных специй, экзотических цветов и растений и т. д. и т. п. Особое место в книге занимает эстетский разбор стилей латинских писателей и поэтов от древнейших времен до христианских отцов Церкви, которыми наслаждался наш герой в своем добровольном уединении.
Отдавая должное удивительной эрудиции и трудолюбию Гюисманса, явно пересмотревшего десятки справочников по всем и всяческим видам предметно-вещного окружения человека конца XIX в. (тогда ведь не было Интернета, а Гюисманс весь рабочий день проводил на канцелярской службе), нельзя не восхититься его собственным эстетизмом и стремлением в каждом элементе окружающей человека (или мысленной) действительности увидеть изысканную, утонченную красоту. Если вспомнить его последующие романы, то мы увидим, что он отходит там от чистого эстетизма и углубляется в отыскание эстетически и духовно значимого в более сложных и даже предельно противонаправленных материях человеческого бытия (от сатанизма, отдельные аспекты которого он тоже преподносит с легким налетом эстетства, до ортодоксального католицизма). Однако здесь меня интересует только эстетизм.
Обри Бёрдсли.
Иллюстрация к пьесе О. Уайльда «Саломея».
1894
Очевидно, что эстетизм в чистом виде развился на основе символизма, но истоки его можно обнаружить практически во всем искусстве, начиная с Античности. Фактически он является утонченной абсолютизацией художественности, которая в классических произведениях, как правило, служила на протяжении всей истории искусства для выражения глубоких духовно насыщенных смыслов. В эстетизме же художественность самозамкнута и самодостаточна, «очищена» ото всего внехудожественного, является выражением самое себя, это именно «искусство для искусства», искусство ради одной цели — изысканной, рафинированной красоты, исключающей все остальные компоненты искусства, исторически вплавленные в него. Поэтому против него так ополчались и натуралисты, и реалисты, и позитивисты, и прагматики всяческих мастей. А вот символисты, особенно такие, как Пюви де Шаванн, Морис Дени, Бёрн Джонс, Россетти, Борисов-Мусатов и некоторые другие, осмыслили эстетизм как удивительно сильное средство художественного выражения и умело применяли его в своем творчестве.
Понятно и отличие эстетизма от символизма, который в целом все-таки был обращен к явлению глубинных духовных (мифогенных) основ метафизической реальности, хотя и выражал их нередко с примесью легкого эстетства. Собственно же эстетизм, за редкими исключениями, не претендовал на это. Его дух существенно отличен от духа символизма. Написав это предложение, я вдруг осознал, что эстетизм действительно, как романтизм, символизм или сюрреализм, обладает своим «духом». И мы с полным основанием могли бы когда-то более подробно поговорить об этом духе, который, кстати, характерен отнюдь не только для произведений собственно эстетизма.
Сейчас, чтобы как-то завершить начатую тему и дождаться Вашего, Надежда Борисовна, ответа, я хотел бы предварительно определить его следующим образом. Дух эстетизма — это дух утонченной, изысканной, рафинированной красоты, овеянной ароматом легкого эротизма и образованной изящной игрой всеми средствами чисто и исключительно художественного выражения. Поэтому в изобразительном искусстве основу его составляет игра, прежде всего линеарными формами, утонченными цветовыми гаммами и оттенками. Не случайно он наиболее ярко проявился в графике и декоративном искусстве, о чем свидетельствует целое направление эстетизма рубежа столетий (XIX–XX вв.) — Ар нуво, которое в разных странах Европы называлось по-разному (Югендштиль, Сецессион, Модерн), но было целостным в своей осознанной художественной ориентации именно на дух эстетизма. И речь идет именно о красоте, а не о красивости. Красивость мы имеем в гламуре, а подлинный эстетизм — это крайняя, иногда болезненная устремленность эстетического сознания именно к утонченной красоте, которая, как хорошо показал Гюисманс, вообще-то опасная вещь — может привести и к нервному истощению, и к психическим срывам. Сладостность этой красоты может оказаться и ядовитой, приводящей не только в райские кущи, но и в адские бездны. И цветы эстетизма иногда могут обернуться «цветами зла» (не случайно многие эстеты чтили своим кумиром Бодлера), распространяющими не только изысканные ароматы, но и дурманящие запахи разложения, тления, разнузданного вожделения.
Цветы чистого эстетизма не цветут долго, как произведения высокого Искусства. Они эфемерны. Их нельзя созерцать в смысле полноценного эстетического опыта. Они не несут в себе ни полноценного художественного образа, ни, тем более, художественного символа. Минутный восторг, легкое головокружение, пьянящий аромат, и вот уже все исчезло. Они увяли. Однако как прекрасны они были!
На этом я, пожалуй, закончу.
Дружески Ваш В. Б.
P. S. Затронув тему эстетизма, я хотел бы вспомнить здесь о нашем давно и безвременно ушедшем коллеге-эстетике Диме Яковлеве, который занимался еще в советский период эстетикой эстетизма, писал статьи, защитил диссертацию и издал книгу очень ограниченным тиражом, так что она не попала даже в мою библиотеку. В знак памяти о нем я хотел бы привести здесь целиком его статью из «Лексикона нонклассики», нашему с Вами, Н. Б. детищу, которому мы на рубеже столетий отдали немало сил и времени.
Вот эта статья:
«Эстетизм — в широком смысле это признание красоты абсолютной, высшей ценностью, а наслаждение ею — смыслом жизни; это культ прекрасного в искусстве и жизни.
Как самостоятельное течение в европейской художественной культуре Э. сформировался во Франции в середине XIX в. Его основатели: Т. Готье, Г. Флобер, братья Гонкур. Полного своего расцвета он достиг в викторианской Англии последней четверти прошлого столетия. Наиболее яркие представители: У. Пейтер, О. Уайльд, О. Бёрдсли, Дж. Уистлер. К началу первой мировой войны Э. был вытеснен на задний план потоком