«Искусство, как любимая женщина, должно быть недоступно, как недостижимый идеал; ведь только в нем, да в молитве, душа чисто проявляет себя», — так рассуждает Дюрталь, и эту позицию разделяет другой герой Гюисманса, Дез Эссент из «Наоборот». Да, Виктор Васильевич, Вы совершенно точно заметили, что он воплощает собой квинтэссенцию эстетизма — как апофеоза искусственности, добавила бы я. Эстетическое кредо Дез Эссента — замена «нестройной, ограниченной» природы искусством, которое призвано поставить на ней свой штемпель.
Дез Эссент — эксцентричный денди, одевающийся à lа Пеладан в белые бархатные костюмы, в златотканые жилеты, прикалывающий вместо галстука к низко вырезанному вороту сорочки букет пармских фиалок (хотя сам Гюисманс отзывается о Жозефене Пеладане крайне неодобрительно, называя его горе-магом, паяцем с Юга). Любовь Дез Эссента к прекрасному неотделима от стремления к искусственности и эксцентричности, которое сам он объясняет устремленностью «к идеалу, к неведомому миру, к далекому блаженству», полагая, что искусственность — отличительный признак человеческого гения, способного заменить грезой о действительности саму действительность. Он мог бы сказать о себе словами Арбенина из лермонтовского «Маскарада» — «я всё изведал». Пройдя через множество жизненных искусов и смертельно утомившись от них, Дез Эссент методично создает ту самую «пристань» — собственный автономный мир, непроницаемый для внешних воздействий. В купленном им доме на окраине Парижа он обретает долгожданное одиночество в окружении изысканных тканей, редких книг и картин, тонких ароматов. Его вкус услаждает «орган для рта» — собрание бочонков с ликерами, водкой, джином, виски и множеством других напитков; примечательно, что они помечены надписями «флейта», «волторна», «целеста»: хозяин дома отпивает по глотку то тут, то там, разыгрывая «внутренние симфонии», вызывая вкусовые ощущения, «аналогичные тем, какие музыка доставляет слуху»[95] (сухой кюрасо соответствует в его синестетическом восприятии кларнету, кюммель — гобою, анисовая водка — флейте и т. п.). В том же синестезийном духе Дез Эссент обостренно воспринимает не только «вкус музыки», но и «звучание ароматов», их прихотливые аккорды. Он любит и ценит духи в качестве искусства ароматов, довершающего начальный запах природы. Он и сам выступает в качестве парфюмера, создавая невиданные обонятельные букеты, и больше всего его привлекает здесь «сторона искусственной точности» (похоже, Жан-Батист Гренуй из «Парфюмера» П. Зюскинда его верный последователь). Многие страницы «Наоборот» посвящены подробнейшему, и сугубо эстетскому, описанию драгоценных камней и самоцветов, не говоря уже об экзотических цветах, которые Дез Эссент приобретает в огромных количествах.
Пожалуй, именно в отношении к цветам в наибольшей мере высвечивается специфика той формы эстетизма, что присуща французскому декадансу. Дез Эссент со свойственной ему склонностью к искусственности поначалу предпочитает искусственные цветы из тафты, бумаги и бархата настоящим цветам. Но «после искусственных цветов, подражающих настоящим, он хотел натуральных цветов, похожих на поддельные». И его изощренный и отчасти извращенный вкус находит удовлетворение при созерцании ботанических «монстров», безобразных, чудовищных «шедевров подделки»: «Садовники выгружали все новые разновидности: одни производили впечатление искусственной кожи, изборожденной фальшивыми венами; а большая часть из них была как бы изъедена сифилисом и проказой, вытягивая синеватое мясо с узорчатыми лишаями; некоторые имели ярко-розовый цвет закрывающихся рубцов или темный оттенок образующихся струпьев… <…> И все-таки эти растения поразительны, сказал он себе; потом он окинул взглядом всю коллекцию — его цель была достигнута; ни одно растение не казалось реальным; материя, бумага, фарфор, металл, казалось, человек одолжил их природе для того, чтобы дать ей возможность создать своих монстров. Когда природа была не в состоянии подражать человеческому творению, она была принуждена имитировать внутренности животных, заимствовать живые краски их гниющих тел и пышные мерзости их гангрен». Вот уж, действительно, «цветы зла»! В этих подробнейших описаниях, предвосхищающих современные тенденции эстетизации безобразного (особенно в кино и фотографии), повышенный интерес к антиэстетичному, отвратительному (вспомним хотя бы концепцию трансгрессии Жоржа Батая или книгу Юлии Кристевой «Эссе об отвращении»), искусственность оборачивается болезненной извращенностью. Видя в садоводах-селекционерах «единственных настоящих художников», Дез Эссент с не меньшим энтузиазмом приветствует «искусственное изменение пола». Впрочем, по его убеждению, женская красота меркнет перед изобретенным человеком искусственными существами — ослепительными, великолепными, могущественными локомотивами Северной железной дороги.
Да и в живописи Дез Эссенту импонируют не только «Меланхолия» Дюрера и «Саломея» Моро, о которой Вы и Владимир Владимирович так проникновенно написали, но и серия «Религиозных гонений» Люкейна — «ужасающих картин, содержащих все муки, изобретенные безумием религий, гравюр, с которых вопило зрелище человеческих страданий, тел, поджариваемых на горящих угольях, черепов, обдираемых саблями, трепанируемых гвоздями и распиливаемых, внутренностей, вынутых из живота и наматываемых на катушки…» — и «Комедия смерти» Бредена — «невероятный пейзаж, состоящий из деревьев лесосеки, кустарников, принимающих формы демонов и привидений, покрытых птицами с крысиными головами, с хвостами в виде овощей, ползущих по земле, усеянной позвонками, ребрами, черепами…». От этих произведений, смердящих гарью, сочащихся кровью, полных воплями ужаса мороз подирал по коже и захватывал дыхание, однако Дез Эссент ценил их прежде всего как источник знаний о Средневековье. В том же духе размышлял Дез Эссент о средневековых шабашах и современных ему проявлениях сатанизма, когда Сатане приносят те молитвы, которые предназначены Богу, а католические заповеди «исполняют наоборот (курсив мой. —Н. М.), чтобы сильнее оскорбить Христа, совершая грехи именно те, которые Он проклял: осквернение религии и чувственные оргии».
В столь специфической атмосфере своего «убежища» наш эстет нередко впадал в прострацию, страдал от ночных кошмаров, чувствовал полный упадок физических и душевных сил. Однако порой и прилив энтузиазма, когда ему приходила в голову новая оригинальная идея по эстетизации интерьера. В этом плане одной из ключевых является история с черепахой, вобравшая в себя весь спектр эстетических установок Дез Эссента. Однажды в потайное окошечко он увидел господина, у которого вся грудь от шеи до пояса была покрыта огромным золотым щитом. Это был посыльный от ювелира, доставивший хозяину заказ — громадную черепаху. Первоначально он думал подчеркнуть ее темным панцирем, передвигающимся по восточному ковру с серебристыми отблесками, резкие контрасты желтого и лилового цветов шерстяной ткани. Но замысел не удался, цвет панциря только грязнил серебристый блеск ковра — с досады Дез Эссент принялся грызть ногти. И вдруг его осенило: нужно перевернуть задачу, заглушить тона ковра контрастом блестящего предмета. И он велел ювелиру покрыть панцирь черепахи золотом, инкрустировать его редкостными драгоценными камнями. И вот, наконец, изукрашенная ювелиром черепаха, светясь в полутьме, неподвижно лежит на ковре, лаская взор заказчика. Но почему же она не двигается, как то было задумано? Черепаха мертва. «Она не смогла вынести ослепительной роскоши, наложенной на нее, лучезарного облачения, в которое ее одели, драгоценных камней, которыми ей вымостили спину, как дароносицу». И экзотические растения тоже погибли. Гипертрофия искусственности оказалась нежизнеспособной.
Казалось бы, начатый Вами, Виктор Васильевич, и поддержанный мной разговор о Гюисмансе должен был бы побудить к безоговорочному признанию искусственности, подчеркнуто игрового начала, утонченного эротизма в качестве основных признаков эстетизма. Все они, действительно, присущи ему, но, как мне кажется, дело этим не ограничивается. Ведь они встречаются и в реалистических, натуралистических, постмодернистских и иных произведениях. Бальзак и Золя подробно описывают внешность персонажей, интерьеры, любовные сцены, но делают это в своих целях — выявления влияния на характер человека среды, унаследованной им «хорошей» либо «дурной» крови и т. п., однако они не склонны любоваться всем этим как таковым. У них нет эстетической установки на чистое любование, созерцательность, ту самодовлеющую художественность, о которой Вы совершенно справедливо пишете. А ведь именно такая интуитивная, а порой и сознательная установка, не говоря уже о высокоразвитом эстетическом вкусе, присуща эстетам всех времен и народов. И Ваше прекрасное определение духа эстетизма я бы дополнила этим нюансом.
Эстетическая установка на чистое любование — не прерогатива далекого прошлого. Она была присуща и многим художникам XX века. Культ прекрасного в искусстве исповедовали представители ряда течений высокого модернизма и авангарда — от символизма до сюрреализма, от В. Кандинского до М. Ротко. И существовал он, разумеется, не только в изобразительных искусствах, но и в балете (ярчайшие фигуры здесь — Д. Баланчин с его сугубо эстетскими бессюжетными балетами, М. Бежар с его непревзойденной «Весной священной»), в театре (Вы не случайно вспомнили о А. Таирове), кинематографе (особо отмечу ленты Висконти, Гринуэя, Параджанова). Жива эта установка и сегодня, особенно у художников-миниатюристов.
Мне кажется, в нашей беседе об эстетизме в контексте эстетического опыта стоит говорить не только об эстетизме в искусстве, но об элементах эстетства в самых разных проявлениях человеческой жизни. Дмитрий Евгеньевич Яковлев был прав, утверждая, что как самостоятельное течение в европейской художественной культуре эстетизм сформировался во Франции в середине XIX в. Но он пишет и о том, что основные идеи эстетизма возникли задолго до этого еще в греко-римском эллинизме, в средневековой дальневосточной аристократической культуре. Ведь не случайно стоики полагали, что павлин существует только в связи со своей красотой, а природа — художница, природа художественна. Не из обычаев ли Древнего Востока происходят эстетские традиции созерцания природных явлений в современной Японии — ветки сакуры, сада камней, лишенного всякого налета эротизма? Да и не эстетствуем ли мы сами на природе, в том числе и в специально отведенны