является созданием человека, жившего в пространстве религиозного бытия и сознания, т. е. в пространстве веры в бытие Великого Другого, или Бога. Этот глобальный факт невозможно игнорировать, размышляя о сущности искусства и о тех глобальных метаморфозах, которые происходят с искусством после отказа креативной части человечества от этой веры (подробнее об этом процессе см. в моих книгах: «Художественный Апокалипсис Культуры», «Эстетическая аура бытия: Современная эстетика как наука и философия искусства» и других работах).
Художественность, т. е. эстетическая материя искусства, эстетическое качество искусства, настолько тонка и неуловима для ratio, что человечество, с древности пытаясь осмыслить ее, так до сих пор фактически и не смогло ничего убедительного сказать о ней. И это при том, что на интуитивном уровне в профессиональных сообществах художников, искусствоведов, эстетиков, т. е. людей, обладающих высоким вкусом и постоянно живущих эстетическим опытом, художественность искусства хорошо и достаточно однозначно ощущается.
Между тем, почему я говорю об искусстве как о событии и даже как со-бытии́?
Не является ли просто висящая на стене в пустом Лувре «Джоконда» Леонардо искусством?
Нет, не является.
Искусство потому и событие, что это особый, уникальный процесс общения между реципиентом, произведением искусства и чем-то еще за ним находящимся; особый онтогносеологический процесс личностного бытия-знания. Поэтому оно и со-бытие́.
Для полной реализации события искусства необходимы четыре важнейших компонента.
Высокохудожественное произведение искусства.
Эстетически подготовленный субъект восприятия искусства, или адекватный реципиент.
Установка именно на эстетическое, а не на какое-либо иное восприятие произведения искусства и
Соответствующие условия для реализации этого восприятия.
С первым пунктом для всех людей, так или иначе связанных с искусством, с древнейших времен (а с Аристотеля и Псевдо-Лонгина уже и на теоретическом уровне) и до середины XX в. (примерно) это было очевидно. Произведение искусства как чувственно воспринимаемый результат творчества художника должно обладать рядом объективных характеристик, которые могут вызвать у адекватного реципиента процесс эстетического восприятия произведения. Не все из них словесно описуемы, но хорошо ощутимы эстетически воспитанным глазом или слухом, типа определенных цветовых отношений, графической ритмики, композиционных построений для живописи и т. п. — они есть для всех искусств. Как писал Василий Кандинский, все элементы художественного произведения должны быть сгармонизированы на основе «принципа целесообразного прикосновения к человеческой душе». Этот принцип, как мы знаем, он называл «принципом внутренней необходимости» и полагал его в основу всякого художественного творчества.
Другое дело, что наличия высокохудожественного произведения совершенно недостаточно для события искусства. Если в Третьяковке религиозный паломник бросается целовать «Троицу» Рублева или падает перед ней ниц, то здесь никакого события искусства не свершается. Для него икона великого иконописца лишь объект религиозного почитания и поклонения, но не эстетическая ценность, не произведение собственно искусства, не выдающееся живописное произведение, каким она является по существу. Именно поэтому «Троица» Рублева была передана в 1929 г. в художественный музей, а не в исторический или краеведческий.
Или если перед каким-нибудь пейзажем Левитана останавливается некий дилер от искусства и начинает размышлять о стоимости этого полотна, то никакого события искусства и здесь не происходит. Произведение искусства выступает просто коммерческим объектом.
Поэтому для события искусства важнейшим, пожалуй, является второй компонент — наличие адекватного, т. е. эстетически подготовленного, субъекта. Это означает, что с произведением искусства вступает в контакт человек, обладающий достаточно развитым эстетическим вкусом и владеющий на том или ином уровне художественным языком того искусства, к восприятию произведений которого он приступает.
Я напомню, что категория вкуса была введена в эстетику в XVIII в. для обозначения способности человека воспринимать прекрасное, или шире — эстетическую ценность. Именно вкус, согласно Канту, осуществляет эстетическое суждение (невербальное! в том числе и о произведении искусства) на основе чувств удовольствия/неудовольствия. О вкусе много и почти исчерпывающе было написано крупнейшими европейскими мыслителями XVIII в. И их главное понимание вкуса остается актуальным и поныне, слегка вербально трансформируясь у каждого из крупных эстетиков.
Вкус, конечно, — важнейшая и первейшая характеристика субъекта эстетического восприятия, но существенным является и знание им художественных особенностей языка искусства того или иного исторического периода, того или иного этноса, вида искусства и т. п. Эти языки надо изучать по соответствующей литературе, слушая лекции специалистов, но прежде всего регулярно общаясь с самими произведениями искусства, ибо знание это особое, недискурсивное, т. е. фактически не поддающееся вербальной формализации, но формирующееся в процессе рецептивного «тренинга» на самих художественных объектах. Только регулярно общаясь с высоким искусством, живя им и в нем, можно постичь его языки и приобщиться к его мирам.
Для людей, не обладающих определенным уровнем вкуса и специфической натренированностью в общении с тем или иным видом искусства, т. е. не «знающих» (на интуитивном уровне) его языка, искусства не существует. Они вроде бы и смотрят произведение искусства, ради этого и пришли к нему, но не видят его, и событие искусства в этом случае не совершается.
Василий Кандинский в свое время хорошо знал категорию таких людей, которые в принципе не способны чувствовать «звучание форм», их «внутреннее напряжение». Для них, писал он, «искусство может вообще не существовать, и поэтому эти люди отрицают сегодня само слово „искусство“ и ищут ему замену» (Punkt, 32). К концу XX века, как мы знаем, уже нашли. Теперь они называют любые бездуховные и нехудожественные поделки посткультуры арт-практиками, арт-проектами и т. п. и действительно избегают употреблять термины «искусство», «художественность», «эстетика» в их классических смыслах, так как даже не знают этих смыслов, не чувствуют их и не понимают.
И конечно, важны два последних фактора — установка на эстетическое восприятие и возможность его реализации. Существенно, чтобы реципиент пришел в музей, концертный зал или в театр с этой установкой. Она предполагает прежде всего отрешение ото всех обыденных забот и треволнений, от всяческой суеты и ориентацию на неутилитарное и именно эстетическое созерцание произведения искусства. Например, чтобы он подходил к «Боярыне Морозовой» Сурикова как к произведению живописного искусства, а не как к фрагменту из жизни известной старообрядки. В этом плане вспоминаются прекрасные слова Александра Блока: «Чин отношения к искусству должен быть — медленный, важный, не суетливый, не рекламный» (Собр. соч. Т. 5. М.-Л.: Худож. лит. 1962. С. 474).
Ситуация эстетического восприятия включает в себя и соответствующие внешние условия восприятия, что особенно трудно обеспечить сегодня в залах известных музеев с живописными шедеврами, где у каждого из них толпятся жаждущие сделать селфи. Подлинному ценителю искусства в таких условиях вряд ли удастся достичь полноценного события искусства. Он с грустью посмотрит издалека поверх толпы селфикоманов на ту же «Джоконду» и двинется в соседние залы, где можно сыскать менее известные, но не менее ценные в эстетическом плане произведения искусства, и предастся их полноценному восприятию, которое требует достаточно длительного и спокойного созерцания. «Служенье Муз не терпит суеты», — взывал еще Александр Пушкин.
Главным показателем того, что событие искусства состоялось, является удовольствие, духовная радость, эстетическое наслаждение, наконец, которые испытывает реципиент в процессе восприятия и созерцания (высшая ступень эстетического восприятия) произведения искусства. Наслаждение — не цель искусства, как и любого эстетического акта, но основной показатель того, что событие искусства состоялось. Однако большинство реципиентов не разбираются в этих тонкостях, они просто стремятся к общению с произведением искусства часто именно ради этого наслаждения, которое в свое время хорошо ощущал еще Аристотель, мудро обозначив его философским термином катарсис (очищение).
Между тем зачем далеко ходить за аргументами? Почти так же тонко и глубоко, как античные мыслители, особенно неоплатоники, а позже — классики эстетической мысли Нового времени Кант, Шеллинг, романтики, символисты, — понимал искусство и один из тех живописцев, кого представители так называемого «современного искусства» почитают своим праотцем, уже упоминавшийся здесь неоднократно Василий Васильевич Кандинский.
Создатель абстрактной живописи был убежден, что подлинным инициатором творческого процесса является не художник, но объективно существующее Духовное. В определенный момент времени Творящий Дух ощущает необходимость в материальном воплощении и начинает действовать через художника. Он формирует в его душе новую ценность и возбуждает бессознательный «принцип внутренней необходимости» ее творческого выражения в материале. Им мастер и руководствуется до тех пор, пока не создаст такую художественную форму конкретного произведения, которая адекватно выражает стремящееся к воплощению содержание. Главным в произведении является содержание, которое Кандинский обозначал как «элемент чисто-и-вечно-художественного». Именно этот элемент, т. е.