почти, потому что все-таки рядом с некоторыми шедеврами помещены небольшие на этот раз штудии участников изокружка при музее на темы этих картин. Жалкое зрелище, но на них можно и не обратить внимания, помещены не на стенах, а на отдельных временных подставках, и их, к счастью, не очень много.
Эгон Шиле.
Смерть и девушка.
1915–1916.
Австрийская галерея.
Вена
Понятно, что я обошел и все места, связанные с Сецессионом. Что ни говори, а Климт и Шиле — интересные художники и очень точно выражают дух своего эстетски-символистского времени. При том в чисто австрийском варианте. В Германии, Франции или России, как Вы знаете, все это было несколько по-иному. Близко по духу, но по-иному по форме. Бетховенский фриз вряд ли выражает суть Девятой симфонии даже в интерпретации Рихарда Вагнера, но сам по себе он, конечно, крайне интересен и своим предельным эстетизмом свидетельствует о более глубоких уровнях символизации, чем та примитивная символика, которую предлагают искусствоведы широким кругам зрителей фриза. И в этом фризе, и в других работах Климта и Шиле, которых немало в Вене, за эстетской линией, радующей душу утонченных ценителей искусства, кроется так много духовно-болезненного надлома и апокалиптических предчувствий, что эстетический восторг сопровождается нередко каким-то глубинным содроганием всего организма от предощущения большой беды.
Вообще, каждое подобное эстетическое путешествие помимо чисто эстетического наслаждения (что главное для меня в них, ибо свидетельствует о некоем глубинном духовном обогащении и приобщении — Вы хорошо знаете мое понимание смысла эстетического наслаждения, так что знаете, что я имею в виду) вызывает множество каких-то откровений, пострецептивных идей и стремлений сразу же что-то записать, обдумать, поделиться с друзьями, но, увы… На все это не хватает ни сил, ни времени. Поэтому и пишу Вам сейчас. Чтобы хоть что-то из того обилия, которое клубилось в душе во время поездки, сохранить для себя, передавая Вам. Вряд ли удается полно выразить в этих обрывочных строках, но пусть только намекнуть… Вы поймете, о чем я хотел сказать, да не сумел и времени не имел…
Ушат отрезвляющей жидкости на голову парящего в венских духовных небесах эстета выливает МУМОК (Музей современного искусства в музейном квартале), но о нем как-нибудь в следующий раз[16].
Этим летом и осенью удалось провести несколько хороших поездок, совмещая отдых и эстетическое путешествие, увидеть кое-что новое, и заново и по-новому пережить давно виденное. Был опять в Греции и Швейцарии, отдыхали с Люсей в Тунисе, где тоже оказалось кое-что интересное. В общем, есть чем поделиться с Вами и таким способом и с самим собой.
Привет Маше и внуку.
Дружески Ваш В. Б.
(09.11.14)
Дорогой Виктор Васильевич,
с большой радостью и с чувством душевного облегчения получил сегодня Ваше письмо. Было как-то непонятно, почему вдруг мы с Вами погрузились в атмосферу пифагорейского молчания без малейшего на то разумного основания. Ведь эту ступень посвящения мы уже давно прошли в молодости. Конечно, летние странствия (эстетические путешествия) не всегда благоприятны для заботливого культивирования эпистолярной флоры и фауны, но вдруг с грустью замечаешь осеннее оскудение привычного ландшафта: листики вянут, птицы не поют, чернила сохнут и т. д. Поэтому с теплым чувством принимаю Ваше предложение продолжать обмениваться время от времени дружескими эпистолами.
Сейчас пишу поневоле кратко, поскольку несколько устал от литургических трудов, а завтра еду на весь день заниматься рисованием с внуком и вести с ним беседы на мифологические темы (пересказываю ему Одиссею, разумеется, в детском варианте), зато потом надеюсь — в полноте сил — ответить на Ваше письмо, в котором Вы затрагиваете духовно близкие мне темы. Не перестаю удивляться этому знаменательному пересечению эстетических маршрутов при сохранении каждым своих созерцательных особенностей и оптических привычек. Очень близко все, что Вы пишете о Вене и Мадриде, в которых мне удалось побывать в этом году. Порой даже кажется, что помимо эпистолярного, между нами существует еще и какое-то телепатическое общение.
И да перейдем мы от Пифагора к диалогическому Платону!
Сердечный привет Л. С., О. В. и Н. Б.
Дружески Ваш В. И.
(11–14.11.14)
Дорогой Виктор Васильевич,
как Вы отметили в своей дружеской эпистоле, ближайшим поводом прервать затянувшийся антракт и пригласить несколько обленившихся собеседников на виртуальную сцену, пропитанную (не менее виртуальным) запахом бразильского кофе и ароматом крепких сигар, послужила Ваша блиц-поездка в полную музейного уюта Вену, где Вы могли насладиться созерцанием шедевров испанского мастера, породившего странный мир пятен, звездочек и закорючек. Увы, не могу отплатить Вам той же золотистозвонкой монетой, поскольку проживаю в пустынеподобном музейно-выставочном ландшафте, уподобляющемся на глазах неуклонно сокращающейся шагреневой коже. В этом году в Берлине складывается довольно-таки симптоматическая (с точки зрения эстетической апокалиптики) ситуация, когда под всякими благовидными предлогами закрываются один музей за другим, причем на неопределенное время. О новых же выставках в мюнхенском стиле пока вообще нет и речи.
В сентябре окончательно закрыт Pergamon, по меньшей мере на пять лет. Это весьма болезненное лишение, поскольку Пергамский алтарь всегда служил для меня источником анамнестически окрашенных мифологических переживаний и медитаций. А в конце года будет закрыта Новая национальная галерея также на несколько (в лучшем случае) лет. Задумана полная перестройка всего комплекса Острова музеев (против этого нечего возразить, настораживают только некоторые варианты ее осуществления), и чем все это (и когда) закончится — неизвестно. Планируют завершить работы в 2025 году. Маловато у меня шансов дожить до этого торжества…
Есть, однако, и радостные новости. Например, вначале предполагалось закрыть Картинную галерею, все шедевры упрятать в запасники, а затем после, так сказать, косметического ремонта разместить в музее шедевры современного искусства: ниточки, кучки окурков и рваных бумажек, металлические пластинки и консервные банки, благо потратили на их приобретения большие средства. Говорилось об этом с торжественным пафосом, правда, нашлось несколько чудаков, воспротивившихся реализации этого гениального замысла. В результате долгих дискуссий нашли компромиссное решение: пока (!) галерею оставить в покое, ограничившись снятием лака с работ Вермеера и Гуго ван дер Гуса, а выстроить для артефактов новое здание, предварительно закрыв Новую национальную галерею.
Осуществление всего плана перестройки музейного ландшафта в Берлине поручено с 1997 года английскому архитектору Дэвиду Чипперфильду (почему бы не Копперфильду?) (David Chipperfield) и возглавляемому им Бюро. В Австрии ему позволили только воздвигнуть в Инсбруке универмаг (Kaufhaus Tyrol), но зато в Берлине дали развернуться его творческой фантазии в полную мощь, идя по примеру Эссена, где по его проекту выстроили новое здание для Museum Folkwang. Судя по высказываниям Чипперфильда, слава «музейного» архитектора его мало радует. Гораздо приятней ему было бы заняться каким-нибудь международным аэропортом. Впрочем, я не хочу сказать ничего плохого об этом английском зодчем, тем более что архитектурная проблематика вплотную нами никогда не обсуждалась, и нет особого повода о ней теперь заводить речь.
Дэвид Чипперфильд.
Деревья и камни (Sticks and Stones).
02.10.-31.12.2014.
Новая национальная галерея.
Берлин
Гораздо любопытней и симптоматичней организованная Чиппперфильдом выставка под названием «Sticks and Stones, eine Intervention», размещенная на верхнем этаже (die obere Glashalle) Новой национальной галереи, выстроенной по проекту Мис ван дер Роэ (Mies van der Rohe) 50 лет тому назад. Выставка приурочена к закрытию этого музея, но никакого прямого отношения к его коллекциям не имеет. Справедливо она обозначена как интервенция в прямом смысле этого слова. Как Вы помните, этот верхний этаж (Halle) представляет собой стеклянный параллелепипед. Он покрыт плоской крышей, не имеющей в интерьере опорных столпов. Держится же крыша благодаря скрытым во вне восемью стальными опорами. Все это создает элегантно-аскетический эффект прозрачной легкости. Интервенция же заключается в том, что в этом пронизанном светом пространстве Чипперфильд разместил 144 «колонны», сделанные из умышленно небрежно обтесанных бревен. Предполагается, что этот лес делает возможным «переживание пространства с мощной ассоциативной силой». И далее: «Между стволами и опорами, между природой (о, бедные деревья, куда их денут после закрытия выставки? — В. И.) и архитектурой возникает поле, которое охватывает долгую культурную историю колонны». Замечательно! Представим себе эту историю: даже обломок древнеегипетской или древнегреческой колонны волнует душу и вызывает сильное переживание. И вся эта насыщенная история завершается кривоватым и плохо обтесанным бревном!
Если дать волю воображению, то можно представить, что в некоторые человеческие тела вселились души из других миров, развивающие теперь на земле свою собственную цивилизацию, не имеющую ничего общего с духовными основами мировой культуры с ее закономерным плюрализмом. С этой точки зрения следовало бы говорить не о «закате Европы», а об Intervention… Не написать ли мне роман на эту тему?
Вл. Вл. в Музейном квартале.
Вена
Некто в черном: Ха-ха…
Ладно, перехожу к более отрадным впечатлениям и воспоминаниям.
До сих пор не могу забыть свои уютнейшие посидения в пустынных залах КНМ (Музея истории искусства). В свое время мне привелось пожить в Вене целый семестр, и я почти каждый день хаживал в это эстетическое святилище, благо проживал от него неподалеку.