<…> Чем больше мы отдаемся красоте, тем больше мы удаляемся от добра»), считая современное искусство «пустой забавой праздных людей», получающих от него наслаждение и возбуждающих с его помощью свою чувственность, «так что вследствие безверия и исключительности жизни богатых классов искусство этих классов обеднело содержанием и свелось все к передаче чувств тщеславия, тоски жизни и, главное, половой похоти». Искусство же, убежден Пеладан, непосредственно приближает душу к высшему миру, возводит к свету абсолюта: «Удовольствие от произведения искусства расширяет нравственную жизнь, сразу возвышает индивида». Искусство призвано усовершенствовать человека; оно — преддверие не ада, а рая. И путь такого усовершенствования — художественность как сущность искусства, а не воспитательная или какая-либо иная, побочная для него функция: «Искусство — не педагогика, а лучезарный завет, пробуждающий жизнь души посредством образов и лирики».
Еще один объект полемики Пеладана с Толстым — проблема прекрасного.Достаточно мимолетного взгляда, чтобы восхититься фреской, монументом, статуей, убежден Пеладан: «Воспроизведение высшего мира возможно лишь благодаря проявлениям Красоты». А по Толстому, идея красоты запутывает вопрос о том, что такое искусство: «…красота, или то, что нам нравится, не может служить основанием определения искусства, и ряд предметов, доставляющих нам удовольствие, никак не может быть образцом того, чем должно быть искусство. <…> Люди поймут смысл искусства только тогда, когда они перестанут считать целью этой деятельности красоту, то есть наслаждение»). Но возможны ли право без правосудия, наука без истины, мораль без блага, то есть без своего объекта? — риторически вопрошает Пеладан. И дает твердый ответ: разумеется нет; предмет искусства — прекрасное.
Отрицает он и идею Толстого о том, что искусство повторяет чувства художника («Деятельность искусства основана на том, что человек, воспринимая слухом или зрением выражения чувства другого человека, способен испытывать то же самое чувство, которое испытал человек, выражающий свое чувство»). Согласно Пеладану, «искусство не является воскрешением чувств, пережитых художником». — так мыслят только индивидуалисты: Данте не спускался в Ад, Софокл не женился на своей матери, а «Гюстав Моро, чье творчество — череда героических аллегорий и символов, прожил совершенно спокойную жизнь».
Решительно не согласен он с Толстым и в том, что, по мнению последнего, для точного определения искусства нужно рассматривать его не как средство наслаждения, а как одно из условий человеческой жизни, а именно как средство коммуникации: «Искусство есть деятельность человеческая, состоящая в том, что один человек сознательно известными внешними знаками передает другим испытываемые им чувства, а другие люди заражаются этими чувствами и переживают их»; искусство есть одно из средств общения людей между собой. Религия — тоже, но в каком смысле? — вопрошает Пеладан. И дает свой ответ: «на основе идентичности чувств. Искусство, как и религия, средство общения людей с идеалом, с потусторонним, а не с другими людьми». Искусство не должно быть зеркалом чужих страданий. Пеладан убежден в том, что оно — украшение человеческой жизни.
Развивая эту мысль, Пеладан высказывает принципиальное несогласие с идеями Толстого о подчинении искусства нравственно-религиозным целям. Пеладан возвращается в этом контексте к одной из своих магистральных идей о том, что «искусство — часть религии, пережившая ее догматы»: «искусство — последняя искорка Святого Духа, светящая нам на закате, когда угас мистический очаг: а этот казак хочет загасить ее». При этом он подчеркивает значимость художественно-эстетической стороны религиозного обряда: важна не столько католическая проповедь, сколько исполняемые на органе шедевры Баха и Палестрины. Ведь, по его убеждению, все лучшие человеческие чувства обязаны своим существованием эстетическому вкусу, любви к искусству.
Продолжая эту линию, Пеладан говорит о том, что людей разделяют ныне не этнические и религиозные признаки, а степень цивилизованности. Во многом идеализируя реальное положение вещей, французский символист полагает, что представители разных конфессий любят искусство, понимают друг друга на основании того, что «эстетические чувства образуют самые крепкие связи между людьми». Ссылаясь на эстетику и искусство католического ренессанса XIX в. (Ф. де Шатобриан, А. де Ламартин, Ф. Вилье де Лиль-Адан, Ш. Бодлер) и проникнутые глубокой религиозностью шедевры Рафаэля, Леонардо, Микеланджело, Пеладан категорически не соглашается с Толстым в его оценке искусства Ренессанса как отхода от религии.
В пылу полемики Пеладан, проводя аналогии между ригоризмом Толстого и мусульманским фанатизмом, направленным, например, на запрет изображения человеческой фигуры, называет русского классика «Омаром Толстым» (показательно, что и В. В. в упомянутой мною статье пишет в этой связи о «почти исламской ригористической позиции» Толстого), фанатиком, готовым вообще отказаться от искусства на том основании, что лучше жить без искусства, чем с «плохим» искусством. Хорошим же для него, в интерпретации Пеладана, является то, что доставляет удовольствие невеждам, безграмотным: Толстой «готов сжечь библиотеку человечества, потому что русский пьяница ничего в ней не смыслит».
В споре с Толстым Пеладан, по существу, излагает свою позицию в отношении имплицитной и эксплицитной эстетики. Комментируя высказывание Толстого о том, что эстетика выдумана людьми XVIII века и в 1750 г. «специально обделана в теорию Баумгартеном», Пеладан иронически замечает, что оно равносильно попытке приписать явление магнетизма выявившему его Месмеру. Эстетика не сводится к эстетическим трактатам, эстетические идеи художников содержатся в их произведениях: «Теория искусства возникает, когда произведение уже создано».
Пеладан убежден в том, что искусство призвано пробуждать высокие чувства, возводить от земной любви к небесной: у любви есть крылья, она воспаряет, возносится, взлетает в выси, недоступные для тяжеловесных рассуждений. И утверждает свое кредо: «Суть искусства, как и религии, состоит в его таинственности: дабы получить его дар, нужно восхищаться и молиться. <…> Искусство должно помочь нам расправить крылья».
В этом ключе Пеладан решительно выступает против профанации искусства, его омассовления, растворения в жизни. Ни в коей мере не разделяя толстовские идеи опрощенчества, он подчеркивает, что моральное и интеллектуальное развитие личности зависит от свободного времени, досуга, язвительно отмечая при этом, что писатель вовсе не должен производить бумагу — ведь в основе современной цивилизации лежит разделение труда (попутно Пеладан со свойственным ему снобизмом замечает, что людям его круга негоже самим пришивать пуговицы и стирать носовые платки). Неприемлемы для него и восходящие к руссоизму идеи русского писателя о том, что изящные искусства родились благодаря порабощению народных масс («…наше утонченное искусство могло возникнуть только на рабстве народных масс и может продолжаться только до тех пор, пока будет это рабство…»). Решительно выступая против искусства для масс («под „эстетическим кнутом“ Толстого все равны, а подлинное искусство для него — мужицкое»), Пеладан сурово критикует русского писателя за то, что он предлагает не массы поднимать до искусства, а опустить искусство до их уровня. Сводить искусство к описанию «толпы мужиков» значит принижать его; следует помнить, что Орест — не мужик: «Единственный персонаж искусства — герой, интенсивно воплощающий патетические проблемы человечества». Неприемлема для него и толстовская мысль о том, что профессионализм и обучение искусству в художественных школах, которые «распложают в огромном количестве то поддельное искусство, извращающее вкус масс, которым переполнен наш мир», губительны для искусства («невозможно выучить человека тому, чтобы он стал художником»), и в будущем художником сможет стать любой, все будут художниками. (Сегодня, более ста лет спустя, пеладановская критика звучит как нельзя более злободневно в свете дилетантизма многих представителей арт-практик, стремящихся выдать неискусство за искусство, стереть грани между ними.) Пеладан решительно выступает против примитивизации искусства, его превращения в форму массового досуга наподобие спорта, охоты, рыболовства. А также против ханжества позднего Толстого, не приемлющего изображения в искусстве любовных сцен.
Общий вывод Пеладана относительно содержания трактата «Что такое искусство?» весьма категоричен, но справедлив: «Толстой глух к искусству». Он уличает Толстого в «литературном нигилизме», называет его «Мартином Лютером от эстетики», подменившим художественность религиозностью. Отказ же от художественности и есть «путь эстетического упадка» — с этим заключением Пеладана, как и с его призывом проповедовать любовь к высокому искусству как «моральному органу человеческой жизни», можно солидаризироваться и сегодня.
Ваша Н. М.
(16.05.15)
Дорогая Надежда Борисовна,
с наслаждением проглотил Ваше замечательное письмо и спешу выразить мою полную солидарность с его направленностью. Насколько трактат Льва Толстого «Что такое искусство?» вызывает во мне род негодования, настолько ублажают меня эстетические воззрения Пеладана. Разрушительная дикость Толстого утомляет. Недавно пытался перечитать «Крейцерову сонату» и поразился ее мужицкой грубости. Поэтому инстинктивно возникает стремление, говоря словами Гюисманса, сделать все «Наоборот». Так поступил и Пеладан. Представимо, однако, что его подчеркнутый эстетизм может при известных обстоятельствах спровоцировать приступ эстетического нигилизма: тоже «Наоборот», только в другой перспективе и в другой (перевернутой) оптике. Не знаю, можно ли вообще всерьез принимать многие высказывания Толстого, уж слишком многое в них напоминает футуристический эпатаж. Общеобязательное преклонение перед Рафаэлем и Бетховеном в XIX веке, ведущее к дискредитирующему опошлению искусства — вполне понятным образом. — могло вызвать у Толстого (а позднее у футуристов) желание варварски расправиться с «культурой» буржуазно-мещанских салонов. В наше время мы имеем дело с принципиально другой ситуацией, в которой подобные эпатажные игры утрачивают долю своей «футуристической» оправданности и принятые, так сказать, «взаправду» ничего кроме вреда принести не могут. Эпатаж в качестве эстетического приема утратил всякий смысл и ничего кроме скуки вызвать не может. Но является ли пеладановский культ Красоты приемлемой альтернативой?