художественное произведение, многие страницы которого доставляют эстетическое удовольствие.
Взялся я его читать с некоторым предубеждением. Ну, что может сказать современный автор о временах ГУЛАГа после книг Шаламова, Гинзбург, Солженицына? Оказывается, может. Он фактически не рассказывает нам «истории» в том смысле, на котором зациклились почти все современные литераторы, режиссеры, кинематографисты. Хотя есть там и сюжетная линия, как в традиционном романе, есть и все зверства и ужасы лагерной жизни (здесь еще только ее начало — 20-е годы, первый эксперимент с ГУЛАГом), есть и своеобразная любовная интрига, но сила его не в сюжете и его развитии, а в том, как это дается в прилепинском тексте. Оказывается, что традиционные средства хорошей русской прозы вполне современны и актуальны. При этом, даже описывая мир лагеря, уголовников и всяческого отребья из лагерной охраны, автор спокойно обходится без ненормативной лексики, обычным богатым, я бы даже сказал, нередко интеллигентски богатым русским языком.
С современностью эту книгу объединяет, пожалуй, только постановка в центр повествования своеобразного антигероя, что теперь очень модно. Простой парень из обычной хорошей московской семьи Артём Горяинов, сидящий за какое-то несуразное импульсивное убийство отца (фрейдистский мотив не просматривается, но где-то все-таки брезжит на дальнем плане), представлен автором каким-то странным безбашенным пофигистом, постоянно нарывающимся на неприятности. Он сам их к себе притягивает, но до конца романа счастливо избегает их логического лагерного завершения, хотя все его окружающие персонажи, выведенные на первый план как более или менее позитивные (каковых практически и нет), так и предельно негативные, гибнут. Пофигист же Артём, для которого как для подлинного героя пост-культурного ареала или как для «лишнего человека» литературы XIX века не существует практически никаких ценностей, спокойно с какой-то шутовской бравадой проходит все круги лагерного ада и остается живым до самой предпоследней страницы (743!) романа, где кратко в одну строку уже в авторском примечании деловито сообщается, что его зарезали блатные летом 1930 г. (а время романа охватывает несколько месяцев лета и осени, кажется, 1925 года).
Насладившись хорошей русской прозой, которая сегодня, по-моему, не часто встречается, хотя я успеваю читать далеко не все, что ныне не только издается, но даже и как-то выделяется профессиональной критикой, можно задаться вопросом: а что же все-таки стремился выразить явно незаурядный писатель? В частности, поставив в центр романа этого самого Артёма-пофигиста? Понятно, что этот вопрос вполне уместен относительно художественного литературного текста. Артёму нет дела ни до большевиков, ни до белогвардейцев, ни до революционеров, ни до контрреволюционеров, ни до верующих, ни до неверующих, ни до научных работников, ни до блатных бандюг, которые окружают его в лагере. Единственное, что он любит — это поэзию. Сам не пишет, но многое знает наизусть (Блока, Белого — пофигист и вдруг любовь к поэзии?). Лишен каких-либо нравственных чувств. Не испытывает жалости ни к кому (даже к приехавшей навестить его матери, защищая честь которой, он и убил нечаянно отца), но вроде бы и не стремится делать никому никакого зла, хотя обладает чувством собственного достоинства и каким-то своим пониманием личной свободы. Никому не желает подчиняться даже в столь суровых условиях, как соловецкий лагерь, хотя и не отказывается выполнять любые официально назначаемые, даже самые тяжелые работы.
Почему он в центре романа? И почему практически его глазами автор дает нам описание жизни лагеря, а через нее и всей страны того времени? Думаю, что глобальный, возможно даже метафизический смысл такого авторского решения (вольного или невольного?) заключается в том, что автор смотрит на события почти столетней давности глазами статистически современного русского человека его поколения (надеюсь, не своими собственными; вот у Шишкина иное: его главный герой — среднестатистический пост-человек нашего времени во многом автобиографичен по своей сути). Человека пост-культуры, для которого не существует практически никаких ценностей, кроме, может быть, ценности самого себя, любимого. На Соловках автор собрал представителей практически всех сословно-политических формаций России того времени и в обстоятельствах того времени, но главный герой-антигерой совсем из другого времени. Он представитель России начала XXI века, и именно его глазами автор смотрит туда, во время, реально ушедшее и уже мало актуальное для современного человека. Именно поэтому Прилепин в актуальном пространственно-временном континууме постепенно умерщвляет практически всех персонажей романа — героев того времени — и оставляет в живых только Артёма как представителя иного измерения. Ощущая при этом, что все-таки такой герой-антигерой не имеет будущего (уже сегодня он его не имеет, хотя и весьма распространен в действительности), он выводит его все-таки из игры в построманном пространстве, за рамками собственно романа, за скобками.
Роман хорошо читается и наводит на постгерменевтические размышления. Думаю, что это совсем неплохо для современной прозы. Хотя я не стал бы делать далеко идущие выводы о том, что литература возрождается, а Культура еще имеет будущее. Это, как я и писал неоднократно, хороший рецидив Культуры, какие еще могут встречаться и в будущем, но не возрожденческая, увы, тенденция. Надо попросить Н. Б. узнать у ее студентов, сколько из них прочитали этот роман и что о нем думают. Хотя это тоже не показатель. Они все-таки будущие творцы (учатся как-ни-как во ВГИКе) и, возможно, еще читают литературу и подыскивают в ней «истории» для своих будущих бесконечных телесериалов, которые сегодня заполонили все ТВ и в которых снимаются совсем даже неплохие актеры (есть именитые и талантливые), а начинают их снимать уже известные по неплохому кино режиссеры.
И под конец небольшое личное (анамнестическое уже) воспоминание в связи с романом Прилепина. Как вы знаете, в юности я неоднократно бывал на Соловках, поэтому, читая роман, я хорошо видел многие из мест, описываемых в нем. Особенно сам монастырь. Правда, в 20-е годы он был еще, видимо, не так разорен, как в 60–80-е, когда я бывал там и один, и всей семьей. Место-то во многих отношениях уникальное и духовно предельно насыщенное.
Однако здесь я не об этом. Ближе к концу романа описывается, как лагерная любовь Артёма чекистка Галина из лагерной администрации, пытаясь спасти его от грозящей ему смерти, а себя — от возможного ареста за связь с зэком, бежит с ним на катере с Соловков. Ярко и образно описываются их злоключения в отнюдь не гостеприимном осеннем море на утлом суденышке. И я, читая эти описания, сразу вспомнил о своей первой поездке на Соловки в июне 1966 года. Тогда только родился Олег, поэтому Люся не могла со мной поехать (и слава Богу! Поездка была не из легких), но я, будучи в то время страстным любителем путешествий по Древней Руси, вырвался на две недели на русский Север. Маршрут заложил себе крутой: от Вологды через Кириллов, Ферапонтово, Белозерск, Кижи, Яндом-озеро, Кемь на Соловки.
Денег было совсем мало, поэтому я пробирался по этому огромному маршруту еще на студенческий манер — где автостопом, где безбилетником в плацкартных вагонах, а вот в Кеми вышла заминка. В то время пароход из Кеми ходил на Соловки редко и нерегулярно, поэтому основная масса туристической молодежи (а их немало бродило тогда с рюкзаками по Руси) переправлялась на Соловки на рыбацких дорах — небольших рыболовецких баркасах с экипажем в три-четыре человека. И плата была вполне умеренной — бутылка с носа. Тогда на нашем Севере действовал сухой закон, власти опасались, что все население вымрет поголовно от пьянства, которое там, как и по всей Руси великой, процветало особо пышным цветом. А закусывать было нечем. Кроме картошки на базаре, да хлеба в магазине (и то не всегда) ничего не было. Прилавки на Севере всегда сверкали ослепительно чистой пустотой. Поэтому все расчеты с приезжающими, особенно московскими и питерскими, там велись только в водке. Особенно ценилась московского розлива.
Многие бывалые туристы везли с собой целые рюкзаки водки. Я, конечно, этого не знал. Где-то в Медвежьегорске ко мне присоединились еще два таких же искателя приключений и любителей Древней Руси из Питера. Оба инженеры, один постарше меня лет на пять, уже лысоватый. Они тоже ничего не слышали о водке как универсальной валюте на Севере. Осмотрев прекрасный деревянный храм в Кеми (ради него я стремился в Кемь, а Соловки стояли под вопросом, ибо в Москве я точно и не знал, как туда добираться), наша тройка двинулась на пристань. Это где-то часа в два ночи. В те дни был апогей белых ночей. Солнце, кажется, лишь на один час скрывалось за горизонтом, и всю ночь было светло, как днем. Поэтому и из местного населения далеко не все спали ночью. Где-то играла музыка, слышался смех, бегали дети; на какой-то площадке резались в волейбол, а на причале было полно туристов.
К общему колориту северного городка надо добавить еще деревянные мостовые. Они кое-где, а тротуары, пешеходные дорожки все сплошь были деревянными, как и достаточно большой причал. Весна, лето, осень в тех краях обычно сырые, грязь почти никогда не просыхала, а леса вокруг много, поэтому издревле строили деревянные дорожки, площадки и т. п. На вполне комфортном деревянном причале в разных местах живописными группами возлежали туристы в ожидании прибытия пустых дор, разгружавшихся где-то неподалеку от улова, но здесь имевших место постоянной приписки. Здесь-то мы и узнали о специфической плате за проезд. Денег рыбаки не брали. Только водку. Видя наш совершенно опечаленный вид, ребята одной из групп, достаточно большой по численности и ехавшей надолго на Соловки, сжалились над недотепами и согласились выдать за нас по бутылке, договорившись с рыбаками, что те через пару дней, когда будут сами возвращаться, отвезут нас назад уже за деньги. У них было с собой несколько рюкзаков водки.