Через какое-то время стали возвращаться пустые доры к нашему причалу. Рыбаки уже знали, что здесь их ждет лучший улов, чем в море, и быстро начали загружать туристов, получая с носа по бутылке. Загрузилась и наша группа — человек двадцать с огромными рюкзаками. Только мы трое были налегке, так как не собирались надолго задерживаться на Соловках.
Вспомнил же я об этой поездке в связи с названным эпизодом из книги Прилепина потому, что, как только мы вышли в открытое море, сразу поняли, что такое северные моря. Шла достаточно сильная волна, хотя рыбаки сказали, что это не шторм, а просто небольшая рябь, которая всегда бывает на Белом море. Мне же эта рябь показалась штормом баллов в пять-шесть. Наш утлый баркасик с дохлым мотором кидало вверх и вниз, как щепку. Уже через полчаса Кемь скрылась из виду за белесыми волнами и таким же белесым небом, а до Соловков было еще километров шестьдесят. Рыбаки сказали, что обычно они плывут часа четыре-пять.
Между тем они сразу же раскупорили бутылки и тут же упились вусмерть и отрубились (сказалась усталость — они были до этого в море больше недели), оставив одного на штурвале, который продержался на ногах не более пятнадцати минут, успев только сказать, чтобы мы держали курс «все время прямо». А что такое «прямо», когда берегов не видно, а солнце скрыто за мощной серо-пепельной завесой? Когда кто-то попытался выяснить у него, засыпающего стоя, а где у них компас, он заплетающимся голосом ответил: «Да мы его сразу, как только весной получаем, выпиваем». Оказывается, компасы у них были какие-то спиртовые.
Двое крепких парней из туристов встали за штурвал и стали вроде бы держать баркасик «прямо», ориентируясь по волне и ветру. Чем дальше мы плыли, тем сильнее швыряли нас волны. Ощущение было не из приятных — полная беспомощность в бескрайней водной враждебной стихии. Вот об этом я и вспомнил, читая Прилепина, ибо там описывалась подобная ситуация. Только его герои плыли с Соловков к материку, и у них были компас и карта, а мы шли в открытое море, не имея никаких средств для ориентации с упившейся командой. Между тем время от времени мы проплывали мимо каких-то островков, что несколько воодушевляло. По рассказам бывавших уже на Соловках, островки должны были встречаться по пути. Было ощущение, что мы идем верно. Правда, половина народа, особенно девушки, чувствовали себя очень плохо. Морская болезнь. Да к тому же они боялись находиться на палубе, на которой не было никаких ограждений, кроме низенького на уровне колен тросика вдоль бортов, и волны время от времени перехлестывали ее всю. А в трюме, где и сидела большая часть туристов, нестерпимо пахло тухлой рыбой, водорослями, и вообще там был, по-моему, ад кромешный.
Я находился все время на палубе. Сидел с несколькими еще ребятами перед рубкой, в которой и был штурвал, но в нее с трудом вмещалось только два-три человека. Выучился даже делать пару шагов по палубе на полусогнутых ногах. Часов через пять все острова исчезли, волны стали крупнее, усилился ветер, а Соловков не было видно нигде. Ребята из туристической группы забеспокоились и начали будить капитана, что удалось далеко не сразу. Слегка очухавшись и нещадно матюгаясь, он выбрался на палубу, понюхал воздух и констатировал: «Да вы, братцы, давно проплыли мимо Соловков и чешете в открытое море. Давай, крути штурвал назад». Тут уж ребята насели на него всерьез. Поставили самого к штурвалу, а двое стояли по бокам, поддерживая его, чтобы он не уснул и не выпал за борт.
Только еще часа через три мы добрались до Соловков, которые стоили того, чтобы вот так поболтаться в холодном Белом море по бескрайним волнам в течение более чем восьми часов и совершенно мокрым и продрогшим почувствовать, наконец, под ногами твердую почву святой земли. Здесь я не собираюсь описывать мощи Соловецкого монастыря и красоты сурового северного пейзажа. Думаю, все это обрисовано многократно более талантливыми писателями и журналистами. А вспомнил об этом сейчас лишь потому, что только после указанного места из романа Прилепина задумался о том, насколько опасным все-таки (если не безрассудным) было то мое первое путешествие по Белому морю в утлой лодчонке, серьезно перегруженной туристами с пьяным экипажем.
Наши попутчики и «благодетели» взвалили рюкзаки на спины и, не задерживаясь в монастыре, двинулись в глубь острова. А наша троица застряла на Соловках не на два, а на целых четыре дня. Рыбаки не двинулись в обратный путь, пока не выпили всю полученную водку. Мы поочередно смотрели соловецкие памятники, а один из нас троих постоянно дежурил на доре, чтобы рыбаки не уплыли без нас. Теплоходы из Архангельска и Кеми за эти дни не пришли, море все время штормило. Так что нас могли вывезти только наши рыбаки. Им-то это море было по колено.
Наконец запасы их кончились, и мы двинулись в обратный путь, который тоже не обошелся без приключений. Денег они с нас не взяли, но придумали нечто иное. Сразу двинулись не к берегу, а в открытое море. Там оказывается в это время (они всё знали!) проходил большой теплоход «Мудьюг» из Архангельска в Мурманск с заходом в какой-то залив. А на нем был буфет, где пассажирам продавали спиртные напитки. На пассажирский транспорт сухой закон не распространялся. Вот они и вышли наперехват к «Мудьюгу», причалили к одному из его служебных трапов и отправили наверх нашего лысоватого коллегу, назвав его «профессором»: «Нас туда не пустят, а тебе, профессор, и водочки продадут, уговоришь их. Не достанешь водки, сбросим вас в море, на корм рыбам. Трудись!» Думаю, что последнее было сказано для красного словца, так как мы втроем были в этот момент значительно сильнее четверых упившихся в доску и почти не стоявших на ногах рыбаков, и кто кого мог сбросить на корм рыбам — еще вопрос. Однако… Профессор, кряхтя, полез по шаткому трапу на борт теплохода, а туда его долго не пускали, отпихивая ногой его лысоватую голову. Так он и вернулся, даже не попав на борт.
Тогда я понял, что надо лезть мне. Я вел себя не настолько интеллигентно, как «профессор», а еще приближаясь к борту, заорал на моряка, что мы профессора из Академии наук и требую отвести меня к капитану. Это сработало, хотя на профессора я в том момент явно мало смахивал. В эту поездку я начал отпускать бороду, которая и сейчас при мне (так что ей, как и Олегу, почти 50 лет), но тогда это была просто густая щетина, как у нашего великого дирижера Мариинки Гергиева сейчас; был я в пропахшей дымом костров штормовке с обветренным лицом, развевающейся гривой волос (они еще росли тогда неплохо), в кирзовых сапогах и каких-то грязных штанцах (на Севере, правда, тогда и все так выглядели), зато в очках. Последнее, видимо, и убедило моряка у трапа, что я профессор. Я рассказал капитану о нашем бедственном положении, он подивился смелости городских интеллигентов плавать по неспокойному морю с какими-то уголовниками — «здесь почти все рыбаки когда-то отсидели сроки в местных лагерях» — и дал указание буфетчику продать мне три бутылки коньяка «три звездочки». Водки у них к этому времени уже не осталось.
Помня о злоключениях первого плавания, мы не отдали коньяк сразу, пообещав выдать его только на берегу. Это возымело свое действие. Часов через пять мы, уставшие, но живые и даже невредимые, уже выходили, сильно пошатываясь без всякого коньяка, на кемскую пристань.
Вернусь, однако, к новейшей русской прозе. Тем более что последний роман, о котором я хотел бы кратко упомянуть здесь, как-то перекликается и с моими юношескими путешествиями, и с моим профессиональным интересом к Древней Руси. Речь в нем, правда, не о Соловках, но во многом о русском средневековом Севере и любимых мною с юности местах: Кириллов монастырь, Псков, Великий Новгород и т. д.
Я имею в виду тоже отмеченный нашей литературной критикой и даже какими-то премиями (в том числе «Большая книга», 2013) роман Евгения Водолазкина «Лавр». Автор уже не юноша (1964 г. рожд.), доктор филологических наук по древнерусской литературе. Это второй его роман. Первый я не читал. Жанр романа — житие святого со всеми его жанровыми инвариантами — аскезой, исцелениями, чудесами, пророчествами, паломничеством, юродством и юродивыми, дремучестью народа и т. п. Время действия конец XV — начало XVI в. Основные места действия уже назвал, но также и путешествие от Пскова до Иерусалима. Герой романа — лицо вымышленное, чисто художественный персонаж. Автор хорошо владеет древнерусскими реалиями, профессионально начитан в древнерусской литературе, хорошо знает время и обычаи людей того времени и т. п. Нередко дает достаточно большие фрагменты прямой речи героев на несколько стилизованном древнерусском языке.
И первое время эти вставки меня даже немного раздражали, но потом вчитался и понял, что они вполне уместны и, пожалуй, необходимы в художественном отношении. Они в какой-то мере оттеняют и усиливают по контрасту, в общем-то, не совсем средневековое мышление главного героя (он, кстати, на протяжении романа имеет ряд имен — Арсений, Устин, Амвросий, Лавр, двигаясь по лествице духовного возрастания). В определенные моменты он обладает знаниями и складом мышления человека XX века, да и лексикой, близкой к современной. При желании это можно списать и на неумение писателя полностью встроиться в дух Средневековья (хотя, думаю, что автор не ставил перед собой такой задачи), и на легкую дань постмодернистской традиции по перемешиванию всего и вся, но и понять как совершенно осознанный художественный прием. Именно он позволяет автору на вроде бы средневековом материале показать сегодня в художественной форме общечеловеческие и актуальные во все времена духовные ценности — высокую любовь, веру, самопожертвование во имя чего-то возвышенного, святость, т. е. ценности, забытые пост-культурой и сознательно устраняемые ею из нашего сознания.
Понятно, что сегодня их нельзя демагогически прямым текстом вдалбливать в сознание современного читателя (не будет просто читать), что уместно лишь в контексте богослужения, когда сознание паствы уже подготовлено к этому, настроено на волну прямого восприятия хорошо всем известных, но мало кем выполняемых истин и нравственных норм. Поэтому Водолазкин и прибегает нередко к ироническому смешению типов мышления, которые создают некую ауру зыбкой неоднозначности и вроде бы неправдоподобности тех серьезных вещей, о которых собственно роман. Отсюда в книге не часто, но все-таки достаточно регулярно наряду с древнерусской речью встречаются и сентенции нарочито модернизаторского типа, вложенные в сознание средневекового человека: