«Интересно, сказал Арсений, ощупав под собой тележное колесо. Интересно, что время идет, а я лежу на тележном колесе, не думая нимало о сверхзадаче своего существования». «Связь неба с землей не так проста, как, видимо, привыкли считать в этой деревне. Подобный взгляд на вещи мне кажется излишне механистическим». «Это есть феномен, достойный всяческой поддержки, сказал посадник Гавриил». «Чем ты докажешь, скажи, Амброджо, что расчеты твои непогрешимы и что рождество Спасителя нашего Иисуса Христа действительно пришлось на 5500 год? Какой, спрашивается, гармонией ты поверишь всю эту алгебру?» «В самом же общем смысле путешествия подтверждали миру непрерывность пространства, которая все еще вызывала определенные сомнения». «У меня, любовь моя, хороший спутник, молодой интеллигентный человек с широким кругом интересов. Смугл. Кудряв. Безбород, ибо в его краях бороды бреют. Пытается определить время конца света, и хотя я не уверен, что сие в его компетенции, само по себе внимание к эсхатологии кажется мне достойным поощрения». «Да, конец света. А заодно и конец тьмы. В этом событии, знаешь ли, есть своя симметрия». «Город святых, прошептал Амброджо, следя за игрой теней. Они представляют нам иллюзию жизни. Нет, также шепотом возразил Арсений. Они опровергают иллюзию смерти».
Книга — не выдающееся явление в литературе, но читается легко, с интересом и наводит на приятную мысль, что еще возможно что-то действительно стоящее в нашей, да и в мировой, литературе. Кажется, пока не все так худо, как прописано в известной в наших кругах Последней книге Культуры. Тем не менее, эти единичные примеры никак не могут опровергнуть ее глобального метафизического апокалиптического смысла.
Опасаюсь, что я утомил вас, дорогие друзья, своими байками. Поэтому прощаюсь и жду ваших весточек — о чем угодно.
Ваш В. Б.
(12.05.15)
Дорогой Виктор Васильевич!
Не могу не откликнуться, хотя бы кратко, на Ваши рассуждения о современной русской прозе. Остановлюсь хотя бы на романе Михаила Шишкина «Венерин волос», увенчанном множеством литературных премий (среди них и «Большая книга»). Честно говоря, книга эта большая только по объему, но никак не по значимости, и ажиотаж вокруг нее наводит меня, как и Вас, на грустные мысли — неужели это действительно лучшее, что есть сегодня в нашей литературе? Ведь ее автор, как бы самоидентифицирующийся с героиней (будто бы Изабеллой Юрьевой) по известному флоберовскому принципу «Эмма — это я» претендует на глубинное понимание (и описание) всех тайн женской души (и тела — зачастую в самых неприглядных его проявлениях). А на самом деле его поползновения такого рода банальны, плоски, примитивны, как будто и не было прекрасной русской литературы, отличающейся проникновенным психологизмом. В отношении не только женщин, но и мира в целом Шишкину, видимо, не дают покоя лавры Жоржа Батая и Мишеля Уэльбека — только если у последнего отталкивающими были Париж и Руан, то взгляд русского писателя отвращают Рим (открытые археологические раскопки напоминают ему обглоданные кости) и итальянская Ривьера.
Да уж, не повезло в жизни alter ego автора — неприкаянному толмачу с его многочисленными комплексами. И вряд ли внешний успех, вся эта шумиха с премиями способны их компенсировать…
Думаю, мы еще продолжим разговор об отечественных литературных новинках.
Солидарная с Вами Н. М.
Две необходимые предпосылки эстетического опыта: вкус и художественность искусства
(15.05.15)
Надежда Маньковская: Виктор Васильевич, в процессе нашего прошлогоднего достаточно подробного разговора об эстетическом опыте мы затрагивали многие его аспекты. И тогда пришли к убеждению, что есть несколько необходимых предпосылок или условий, без которых этот опыт не может состояться. Возможно, сегодня уместно поговорить несколько подробнее именно о них. Тем более что они являются фактически и критериями определения подлинности искусства.
Виктор Бычков: Да, я готов к такому разговору, хотя косвенно мы неоднократно и говорили, и писали об этом. Тем более что эти предпосылки являются главными принципами эстетического опыта, его метафизическими основаниями, т. е., в другом ракурсе, — главными категориями эстетики как науки.
Н. М.: Что же Вы имеете в виду в первую очередь?
В. Б.: Конечно, вкус и художественность искусства, если мы говорим о квинтэссенции эстетического опыта, т. е. когда имеем в качестве эстетического объекта произведение искусства.
Н. М.: Именно это я ожидала от Вас услышать и хотела бы, чтобы мы подробнее поговорили об этих принципах или категориях эстетики. Не секрет, что в эстетике и теории искусства XX века, особенно его второй половины, да и начала нынешнего столетия именно этим категориям практически не уделяется никакого внимания. Как Вы думаете, почему?
В. Б.: Ну, мой ответ Вам известен. Косвенно об этом мы говорили и в прошлый раз, когда размышляли о состоянии современного искусства и общей художественно-эстетической культуры. Это следствие глобальной пост-культурной ситуации, но ссылаться сто раз на одно и то же мне надоело. Я бы поставил вопрос по-другому: а для чего сегодня необходимо говорить об этих категориях, если современные арт-практики и продвинутая арт-общественность не знают их и не хотят знать?
Н. М.: Я думаю, что современность сильно заблуждается, отказываясь от этих категорий, так как именно они действительно обусловливают актуальность эстетического опыта. Отказываясь от них, человечество фактически утрачивает и способность к эстетическому опыту, который органически присущ человеку. Именно поэтому сегодня и стоит постоянно напоминать всем, имеющим дело с культурой и искусством, и о самом эстетическом опыте, и о его метафизических основаниях. Поэтому и прошу Вас напомнить еще раз (ибо Вы действительно регулярно пишете и говорите о фундаментальных принципах искусства и эстетического опыта) главный смысл этих оснований. Сегодня это будет отнюдь не лишним. И начнем, пожалуй, с эстетического вкуса как определяющего фактора.
В. Б.: Это очевидно. Вкус — источник художественности и критерий ее выявления, суждения о ней. Для восприятия сладкого, кислого или горького у нас существует особый орган восприятия — язык, точнее, особые рецепторы на нем, а сама способность такого восприятия называется вкусом. Так и для реализации эстетического опыта, эстетической коммуникации (гармонии) человека с Универсумом, восприятия красоты и искусства, выявления эстетической ценности человек обладает специфической способностью. Это хорошо ощущали многие мыслители с древнейших времен, однако адекватное терминологическое закрепление она получила только в середине XVII в., когда для ее обозначения была выбрана категория вкуса. По аналогии с тем, как вкусовые рецепторы способны различать сладкое, горькое, соленое, понятие вкуса было перенесено в сферу эстетического опыта и распространено на способность выявлять (чувствовать) прекрасное, высокую художественность искусства, отличать их от пошлого, безобразного, низкого художественного уровня в искусстве и т. п. В XVIII в. вкус стал критерием духовно-художественного аристократизма, артистизма в искусстве, вокруг его смысла велись многочисленные дискуссии, о нем писались специальные трактаты во всех развитых странах Европы, с этого времени вкус стал одной из значимых категорий эстетики.
Н. М.: По-моему, даже несколько раньше. Уже с позднего Ренессанса в XVI–XVII вв. над этой способностью начали задумываться мыслители, еще не имея однозначного термина. В период после высокого итальянского Ренессанса, когда европейское искусство в ряде своих видов стало снижать уровень эстетического качества, эстетическая мысль сосредоточилась на эстетической терминологии.
В. Б.: Да, так и есть, и это вполне понятно. В истории культуры нередко за каким-то взлетом высокого эстетического качества начинаются поиски адекватной или объясняющей его терминологии в надежде, что ее знание поможет удержать уровень, градус самого обозначаемого. Древняя традиция: знание имени ведет к познанию сущности. Так, вероятно, случилось и с понятием вкуса. Непосредственно в эстетическом смысле «высокого вкуса» термин «вкус» (gusto) впервые употребил, как Вы знаете, испанский мыслитель Бальтасар Грасиан в своем трактате «Карманный оракул» (1646), обозначив так одну из способностей человеческого познания, специально ориентированную на постижение прекрасного и произведений искусства. От него этот термин заимствовали крупнейшие мыслители и философы Франции, Италии, Германии, Англии. В XVIII в. появляется много трактатов о вкусе, в которых ставятся важнейшие проблемы эстетики, а в большинстве работ по эстетике вопросы вкуса занимают видное место.
Н. М.: Тем более удивительно, что в XIX–XX вв. этой категории уже уделялось мало внимания в эстетике. Почему, как Вы думаете?
В. Б.: Я полагаю, что по двум основным причинам. Во-первых, в XVIII в. категория вкуса была настолько хорошо разработана, что последующим мыслителям нечего было по существу к этому добавить. И они приняли теорию вкуса, разработанную их предшественниками, за само собой разумеющуюся эстетическую аксиому. А во-вторых, в XIX–XX вв. на первый план в теории искусства и эстетике вышли другие более актуальные для того времени темы, связанные с отходом самой художественной практики от принципов красоты как основополагающих в искусстве. Однако это уже другая тема.
Н. М.: Пожалуй. Тогда тем более интересно хотя бы кратко проследить за развитием основных идей теории вкуса в XVIII веке. И начать можно, вероятно, со знаменитого трактата Шарля Батё.
В. Б.: Именно так. В своей книге «Изящные искусства, сведенные к единому принципу» (1746) Батё утверждал, что вкус — это