Н. М.: Я думаю, что мы сегодня, как никогда в прошлом, хорошо понимаем эти идеи немецкого просветителя. Пожалуй, только в XX веке нам открылось искусство всех народов мира с древнейших времен, и мы с некоторым даже удивлением замечаем, что многие произведения искусства народов, очень далеких от нас по многим своим культурным и историческим параметрам, доставляют нам подлинное эстетическое удовольствие и даже наслаждение. Кроме как на работу художественного вкуса в этом мы ни на что иное опереться не можем. Не так ли?
В. Б.: Конечно. И мы неоднократно говорили с Вами об этом даже в пространстве нашего Триалога, размышляя об искусстве Древнего Египта, Доколумбовой Америки или Средневековой Индии. Наше эстетическое восприятие этого искусства свидетельствует о реальном наличии того общечеловеческого «идеала вкуса» (сегодня мы можем назвать его и как-то иначе), о котором писал Гердер.
Н. М.: Он в этом плане перекликается и с «нормой вкуса» Юма. Однако все-таки наиболее полно и основательно о вкусе, подводя итог всей вековой дискуссии о нем, высказался, конечно, Кант в своей «Критике способности суждения». Думаю, что без его концепции наш разговор о вкусе был бы неполным.
В. Б.: Это очевидно. К нему мы и переходим. Эстетика у Канта, как хорошо известно, это в конечном счете наука о суждении вкуса. Вкус же определяется кратко и лаконично, как «способность судить о прекрасном», опираясь не на рассудок, а на чувство удовольствия/ неудовольствия. Поэтому, подчеркивает Кант, суждение вкуса — не познавательное суждение, но эстетическое, и определяющее основание его не объективно, но субъективно. При этом вкус только тогда может считаться «чистым вкусом», когда определяющее его удовольствие не связано ни с каким утилитарным интересом. Отсюда одна из главных дефиниций Канта: «Вкус есть способность судить о предмете или о способе представления на основании удовольствия или неудовольствия, свободного от всякого интереса. Предмет такого удовольствия называется прекрасным». Постоянно подчеркивая субъективность в качестве основы суждения вкуса, Кант стремится показать, что в этой субъективности содержится и специфическая общезначимость, которую он обозначает как «субъективную общезначимость», или эстетическую общезначимость, т. е. пытается показать, что вкус, исходя из субъективного удовольствия, опирается на нечто, присущее многим субъектам, но не выражаемое в понятиях. Фактически речь у Канта идет о том «идеале» вкуса, который присущ большинству людей, обладающих вкусом, но проявляет себя каждый раз субъективно окрашенным при контакте с эстетическим объектом. Кант, как мы знаем, одним из первых в эстетике вывел субъективный момент на первый план своей теории, антиномически завязав его с объективным моментом. Он очень четко и ясно выразился, заявив, что «красота безотносительно к чувству субъекта сама по себе ничто».
Н. М.: Все это вроде бы общеизвестные в кругах профессионалов вещи, но какое непонимание их наблюдается даже в нашей эстетической среде. И главное, забывается самая суть эстетического суждения, которое, согласно Канту, непонятийно, реализуется лишь как суждение вкуса и исключительно на основе чувства удовольствия или неудовольствия.
В. Б.: Да, это очевидно нам с Вами, но, увы, далеко не всем эстетикам и теоретикам искусства. Формально-логическое суждение — это уже следствие непонятийного и мгновенного суждения вкуса. Об этом Кант напоминает неоднократно, но продолжим следить за его мыслью. В эстетическом объекте, утверждает он, эта субъективная общезначимость связана исключительно с целесообразностью формы. «Суждение вкуса, на которое возбуждающее и трогательное не имеют никакого влияния (хотя они могут быть связаны с удовольствием от прекрасного) и которое, следовательно, имеет определяющим основанием только целесообразность формы, есть чистое суждение вкуса». Кант исключает из сферы суждения чистого вкуса все, что доставляет удовольствие «в ощущении» (например, воздействие красок в живописи), акцентируя внимание на том, «что нравится благодаря своей форме». К последней в визуальных искусствах он относит «фигуру» (Gestalt = образ) и «игру» (для динамических искусств), что в конечном счете сводится им к понятиям рисунка и композиции. Краски живописи или приятные звуки музыки только способствуют усилению удовольствия от формы, не оказывая самостоятельного влияния на суждение вкуса, или на эстетическое суждение, — у Канта эти понятия синонимичны.
Основу вкуса составляет «чувство гармонии в игре душевных сил», поэтому не существует никакого «объективного правила вкуса», которое могло бы быть зафиксировано в понятиях; есть некий «прообраз» вкуса, его каждый вырабатывает в себе сам, ориентируясь, тем не менее, на присущее многим «общее чувство» (Gemeinsinn) — некий сверхчувственный идеал прекрасного, управляющий действием суждения вкуса. И окончательный вывод Канта о фактической непостигаемости для разума сущности вкуса гласит: «Совершенно невозможно дать определенный объективный принцип вкуса, которым суждения вкуса могли бы руководствоваться и на основании которого они могли бы быть исследованы и доказаны, ведь тогда не было бы никакого суждения вкуса. Только субъективный принцип, а именно неопределенная идея сверхчувственного в нас, может быть указан как единственный ключ к разгадке этой даже в своих истоках скрытой от нас способности, но далее уже ничем нельзя сделать его понятным». Нам доступно только знать, что вкус — это «чисто рефлектирующая эстетическая способность суждения», и все.
Обратите внимание, как точно и глубоко это сформулировано: «неопределенная идея сверхчувственного в нас»! В этом практически вся суть эстетического опыта.
Н. М.: Да, именно в формально-логической неопределенности глубинных оснований вкуса и заключена его эстетическая сила и тайна, раскрыть которую оказалось не под силу даже могучему интеллекту Канта. Он показал ту границу, за которую разум в понимании и логическом осмыслении вкуса, а по существу и глубин эстетического опыта проникнуть не может.
В. Б.: В более позднем сочинении «Антропология с прагматической точки зрения», размышляя о проблеме удовольствия/неудовольствия, Кант предпринимает новую попытку осмыслить вкус с диалектической позиции, подчеркивая наличие в нем наряду с субъективностью и всеобщности, наряду с чисто эстетическим суждением и сопряженного с ним рассудочного суждения. Однако достаточного теоретического развития эти идеи там не получили, остались только на уровне дефиниций, которые, тем не менее, обладают несомненной значимостью хотя бы потому, что еще раз подчеркивают сложность проблемы вкуса. Здесь вкус рассматривается как компонент эстетического суждения, некоторым образом выходящий за пределы этого суждения; он определяется как «способность эстетической способности суждения делать общезначимый выбор». И именно на общезначимости делает теперь акцент немецкий философ: «Следовательно, вкус — это способность общественной оценки внешних предметов в воображении. — Здесь душа ощущает свою свободу в игре воображения (следовательно, в чувственности), ибо общение с другими людьми предполагает свободу; и это чувство есть удовольствие». Представление о всеобщем предполагает участие рассудка. Отсюда «суждение вкуса есть и эстетическое, и рассудочное суждение, но мыслимое только в объединении обоих».
Фактически Канту удалось убедительно показать, что вкус, на котором основывается эстетическая способность суждения, является субъективной способностью, опирающейся на глубинные объективные основания бытия, которые не поддаются понятийному описанию, но всеобщи (то есть потенциально присущи всему человечеству) по своей укорененности в сознании. Эту главную проблему вкуса, — его субъективно-объективную антиномичность, — ощущали почти все мыслители XVIII в., писавшие о вкусе, но не умели достаточно ясно выразить ее в дискурсе. В полной мере не удалось это и Канту, хотя он, кажется, подошел к пониманию вкуса (пониманию объективных границ понимания) ближе всех, писавших о нем в то время.
Н. М.: И все-таки сегодня мы должны констатировать, что XVIII век и Кант, как его главный могучий философский ум, дали нам наиболее полное и развернутое понимание проблемы вкуса, показав, что без этой категории в эстетике делать нечего.
В. Б.: Да, именно так. Что я и пытался показать в нашей беседе. После Канта проблема вкуса (как и близкие к ней темы «изящных искусств» и эстетического наслаждения) в эстетике начинает отходить на задний план, утрачивает свою актуальность. В демократически и позитивистски ориентированной эстетике вкус как принадлежность «избранных» или «праздных» персон вообще снимается с рассмотрения, а в эстетике романтизма он возводится (традиция, также восходящая к Канту) напрямую к гению, который осмысливается единственным законодателем вкуса. Психологическая эстетика рассматривает вкус как чисто физиологическую реакцию нервной системы на соответствующие раздражители. В XX в. проблемой вкуса отчасти занимаются представители социологической эстетики, изучающие, в частности, вопросы формирования вкусов масс, потребителей, элитарных групп и т. п. Однако ничего существенного о его природе или механизме действия им добавить не удается. Дело ограничивается вопросами формирования вкуса. В целом же в системе глобальной переоценки ценностей, начавшейся с Ницше и прогрессировавшей во второй половине XX столетия, проблема вкуса, как и других категорий классической эстетики, утрачивает свое значение, точнее, уходит в подполье коллективного бессознательного.
Объективно она, как уже понятно из всего хода нашей беседы, не может быть снята в человеческой культуре до тех пора, пока остается актуальным эстетический опыт. А так как этот опыт, о чем мы не раз уже говорили в пространстве Триалога, да и на других площадках, органически присущ человеческой природе как единственно позволяющий реализовать