На этом я хотел бы завершить пока разговор о Дали, сделав следующие предварительные выводы.
На мой взгляд, дух сюрреализма с наибольшей полнотой выражен именно в его творчестве, в ставших уже хрестоматийными (или классическими) полотнах, главные из которых я упомянул здесь. И он складывается у него на основе синтеза многих составляющих, главными среди которых являются пустынный, практически безлюдный и безжизненный пейзаж; особый далианский абсурд пластического органического соединения чуждых друг другу по всему элементов видимой обыденным зрением реальности; художественная игра на сублимации фрейдистски понимаемой либидозности до космического эротического начала Универсума; конвульсивная красота трансформаций, модификаций, отчуждения земной реальности; сверхреалистическая убедительность ирреальных объектов на основе блестящего владения живописной техникой на уровне лучших старых мастеров; антигравитационное парение многих его образов; необъяснимая тайна правдоподобия грандиознейших метаморфоз видимого мира и явление зрителю убедительно данного живописными средствами инобытия, возникшего в процессе глобального апокалиптического преображения Универсума, в том числе, возможно, и на уровне метафизической реальности.
Уф! Выдал хорошенькую фразу! В одном предложении все сказал. Ай да Пушкин!..
В целом же живопись Дали предельно апокалиптична, и дух сюрреализма в его творчестве — это дух глобального Апокалипсиса во всех аспектах его понимания. При этом я отнюдь не склонен видеть этот дух во всех без исключения произведениях испанского сюрреалиста. У него немало и слабых, незрелых, чисто коммерческих или просто неудавшихся работ. Это касается всех периодов его творчества, но особенно их много в раннем периоде, когда он создавал какие-то немыслимые и художественно и пластически никак не оправданные и не убедительные фантастические сплавы («сочетания несочетаемого») из всего, что попадалось ему на глаза в видимом мире. Так же и в последние десятилетия жизни он почти утратил дух сюрреализма и фабриковал с помощью многочисленных помощников кичевые работы, которыми переполнен, в частности, его музей-театр в Фигерасе. В свое время я бродил по нему в каком-то недоумении и даже с некоторой растерянностью. Не надо было ему… Не надо…
На этом я хотел бы закончить опять затянувшееся письмо с тем, чтобы продолжить все-таки свои размышления о духе сюрреализма, возможно, уже отвечая на ваши письма, дорогие коллеги,
Ваш В. Б.
О духе символизма в его мистическом изводе
(01.06–11.07.15)
Дорогие собеседники,
В письме № 345 я уже поделилась с вами первыми впечатлениями, связанными с полемикой Жозефена Пеладана с Л. Н. Толстым по поводу его знаменитой статьи «Что такое искусство?». Теперь я хотела бы выполнить свое обещание и обрисовать эстетическое credo и метафизику искусства этого «демона» французского символизма более подробно.
Личность и творчество Жозефена (Сара) Пеладана (1858, Лион — 1918, Нейи-сюр-Сен) воплощают собой мистическую ветвь французского символизма. Этот отличавшийся экстравагантным поведением, самовосхвалением и склонностью к мистификаторству чернобородый статный красавец с буйной шевелюрой, умащенной кедровым маслом; разодетый в шелка, атлас и бархат; носивший вычурные кружевные галстуки и пышные букеты фиалок в петлице, дендистские замшевые перчатки и сапоги небесного цвета; надушенный семью ароматами духов одновременно, символизирующими семь планет (его излюбленные одеяния — черный бурнус из верблюжьей шерсти, прошитый золотыми нитями; алый и сиреневый плащи, но особенно — украшенная голубыми полосами широкая белая туника в древневосточном стиле[53]; как не вспомнить здесь навеянный древнегреческими мотивами знаменитый хитон Максимилиана Волошина, весь сугубо эстетизированный облик этой эмблематичной фигуры русского Серебряного века), которого его критики объявляли сумасшедшим, а власти сажали в тюрьму за уклонение от военной службы — автор множества сочинений философско-эстетического характера, а также романов и пьес, проникнутых духом символизма и оккультизма, один из основателей движения розенкрейцеров во Франции.
Один из излюбленных символов Пеладана, пронизывающих все его творчество, — амбивалентная фигура гения-демона, падшего ангела, олицетворяющего собой мост между духовным и земным, ангелом и человеком. И сам он претендовал на подобную роль в контексте духовных поисков французского символизма, что и пытался утвердить всем своим творчеством: «я — корифей истории, возвещающий проклятым эпохам приближение ужасных Эриний».
Существенную роль в становлении юного Пеладана сыграла семейная атмосфера: его отец был журналистом в газете «Литературная Франция», сооснователем «Религиозного еженедельника», посвященного проблемам религии, мистики и оккультизма; старший брат, доктор Адриан Пеладан, увлекавшийся астрологией, получил линию преемственности Тулузского Розенкрейцерского Ордена, передав ее впоследствии Жозефену. Юный Пеладан проводил много времени в городской библиотеке, где запоем читал произведения Шекспира, Джордана Бруно, Корнеля, Расина, Дюма, Гюго, Байрона, Жорж Санд, Шиллера, Канта, Гегеля, Бальзака, де Нерваля.
Недолго поработав в банковском секторе и осознав, что это не его призвание, юноша отправляется в Рим и Флоренцию, где с головой погружается в изучение эпохи Возрождения в целом и особенно пристально — творчества Леонардо да Винчи, которому посвятит впоследствии аналитический труд. Его любимыми писателями становятся Данте и Сервантес, а музыкальным кумиром навсегда останется Вагнер.
В 1881 г. Пеладан переезжает в Париж, где заявляет о себе как о художественном критике и писателе. В своих статьях в журнале «Le Foyer illustre» он резко критикует современное искусство, особенно натурализм, импрессионизм и декадентство, утверждая, что истинное искусство всегда религиозно: «Произведения искусства всегда религиозны, даже тогда, когда они созданы профанами и неверующими». По мнению Пеладана, истинными мастерами искусства являлись итальянские художники эпохи Ренессанса, в особенности Леонардо да Винчи. Среди современников он удостаивает положительной оценки только трех художников-символистов — Пьера Пюви де Шаванна, Гюстава Моро и Фелисьена Ропса. Пеладан называл их «Каббалистическим Треугольником Великого Искусства», на вершине которого пребывает Ропс (сильный художник), а в основании находятся Пюви де Шаванн (гармонический художник) и Моро (утонченный художник).
Именно Ф. Ропс проиллюстрирует вышедший в 1884 г. схвалебным предисловием Барбе д'Оревильи (автора сочинения «Дьявольское») роман Пеладана «Наивысший порок», снискавший ему громкий успех. В этой книге было заложено зерно многих тем, волновавших автора на протяжении всей его творческой жизни. Ее ключевым персонажем стал Меродак, Посвященный, который хотел употребить свои эзотерические знания на служение высшему идеалу. Его оппонентом выступала Леонора д'Эсте — женщина, воплощающая собой символ упадка, заката, разложения латинской цивилизации. «Порочность покрывает мир своими темными крылами, и современность в искусстве можно выразить только через эту порочность» — такова эстетическая позиция Пеладана данного периода. В этой книге, парадоксально сочетающей в себе элементы романтизма и оккультизма, где тайные силы стремятся уничтожить человечество, Пеладан решительно противостоит натурализму Э. Золя — «этого сладострастного борова, свиньи и притом осла», понапрасну стремящегося материализовать абстрактное. В эпилоге «Наивысшего порока» Меродак, его друзья священник и каббалист приходят к выводу, что, вероятно, мир погибнет от порочности и что его ожидает «умственный террор». Три друга — художник, католик и эзотерик — начертали пламенными буквами на черной доске пророчество: «FINIS LATINORUM».
Во многом на волне такого рода настроений Пеладан совместно с маркизом С. де Гуайта в 1888 г. выступает основателем тайного оккультного общества — Каббалистического ордена «Роза + Крест». В качестве гроссмейстера этого мистического Ордена (среди его членов были композиторы Эрик Сати и Клод Дебюсси) он, в мистификаторском духе провозгласив себя потомком древних ассирийских царей и претендуя на роль преемника халдейских магов, принял титул «Cap» (Sir — Владыка) и назвал себя Меродаком (Merodack — халдейский бог, соответствующий Юпитеру), ввиду сходства своей фамилии с именем ассирийского царя Меродака-Баладана (позже Пеладан использовал целый ряд литературных псевдонимов — Анна И. Динска, Мисс Сара, маркиз де Валонь). Свои одеяния он украшает атрибутами царского величия, а сочинения — виньеткой в ассирийском стиле.
Позднее, в 1891 г., Пеладан, увлекшийся идеей реформирования католической церкви, а также соединения мистицизма с эстетикой и искусством, порывает с каббалистическим направлением розенкрейцеров и основывает собственный орден христианских розенкрейцеров — «Розенкрейцерский Католический и Эстетический Орден Храма и Грааля». Он выступает пламенным последователем «истинной» в его понимании католической веры, трактуемой в качестве эзотерической и магической традиции церкви эпохи Средневековья. Следуя идеям Иоахима Флорского (XII в.), Пеладан делит всемирную историю на три эры, соответствующие трем ипостасям Троицы: грядущая эра Святого Духа характеризуется воцарением гармонии, синтеза между знанием и любовью, между эзотеризмом и религией, между Эросом и Агапе. Пеладан задается целью восстановления утраченных, как он полагал, знаний и идеалов католицизма, основой для которого станет традиция, платформой — искусство, а средством — красота: согласно его убеждению, красота, выраженная в произведениях искусства, способна привести человечество к Богу, подготовить пришествие Святого Духа; подлинное же искусство обладает божественной, анагогической миссией, возвышающей душу.
Основываясь на Евангелии от Иоанна, Пеладан стремился восстановить эзотерическое (сущностное) и экзотерическое (внешнее) учение христианства. Он полагал, что католическая церковь, сама того не ведая или забыв об этом, была посвящена в тайное знание. Обладая тем складом мышления, которое можно было бы назвать герметическим, он считал, что народная религия — это экзотерическое проявление эзотерической философии для посвященных: «Мистицизм — любое верование, освобождающее человека от заурядного детерминизма: иными словами, в определенном отношении мистицизм противоречит обыденному опыту