<…> Любой феномен индивидуализма — это феномен мистичности»: путь к бессмертию души, «вечному Я», согласно Пеладану, лежит через мистическое расширение сознания («Происхождение и эстетика трагедии»). Претендуя на роль мистагога, он задумывал свой Орден как братство интеллектуального милосердия, лечащее людей от пассивности, утешающее узников материальной необходимости, выкупающее пленников предрассудков. Формулируя свою позицию католического «мага», Пеладан мыслит оккультизм как вневременную абстрактную тайну в чистом виде; религию — как тайну конкретизированную, адаптированную к определенным временному циклу, расе, климату и личности своего основателя; символизм — как язык, в котором проявляется Слово. Существенной для эстетики французского символизма в целом стала мысль Пеладана о том, что оккультизм есть наука соотношений, а магия — это практика оккультизма. Эта идея коррелировала с символистской концепцией соответствий, разделяя которую, Пеладан подчеркивал, что аналогия проводится от известного к неизвестному, от тела к духу, от феномена к ноумену, от человека к миру и от мира к Богу, от видимого к невидимому, от конечного к бесконечному.
Пеладан полагал себя основателем новой религии, соединяющей воедино розенкрейцерство и католицизм посредством искусства. Однако по существу его движение оказалось литературно-эстетическим. Выступая против декадентов и приверженцев натурализма как разрушителей основ латинской культуры, Пеладан провозглашает приоритет Музея над Церковью: ведь Лувр не перестанет править, даже если Нотр-Дам будет разрушен.
Выдвигавшиеся Пеладаном в этот период эстетические позиции нашли воплощение в инициируемых им художественных выставках и вечерах, посвященных искусству — Салонах «Роза + Крест» (1892–1897), ставших притягательными для многих литераторов и художников того времени (в том числе символистов — Стефана Малларме, Поля Верлена, Гюстава Моро и других). Особый успех имел первый Салон, символизирующий возведение храма идеализма и духовности его верными рыцарями; он открылся под звуки прелюдии к вагнеровскому «Парсифалю» и «Перезвонов Розы + Креста» Эрика Сати.
Каждый из Розенкрейцерских Салонов проходил под покровительством одного из халдейских богов[54]. Салоны задумывались Пеладаном в качестве эстетического жеста, содружества визуальных искусств, литературы и музыки в духе его кумира Рихарда Вагнера, а также средневековых «Песен о деяниях». Пеладан организовывал экспозиции мистического искусства и театральные постановки древних мистерий. Манифест «Искусство идеалистическое и мистическое. Доктрина Ордена и ежегодного Салона Роза + Крест» в полном соответствии с эстетическими идеями французского символизма определяла, что цель пеладановского Ордена состоит в восстановлении культа идеала во всем его блеске и великолепии, вследствие чего реализм должен быть разрушен. Выставочная деятельность и ориентировалась прежде всего на произведения символистов, в которых Пеладан видел мистиков от искусства, царей, магов, священников художественной сферы, претендуя при этом на роль их духовного вождя и учителя.
В отношении выставок в манифесте был опубликован список требований для заявляемых на них тем (полотна же отбирались на специальном комитете Ордена, члены которого носили титул «Великолепные»). Так, на первой выставке Розенкрейцерского Салона не было дозволено отражать исторические, патриотические и военные темы; более того: не принималось никаких современных тем, портретов, деревенских сюжетов, пейзажей (кроме пейзажей Никола Пуссена), в том числе морских, юмористических зарисовок, живописного ориентализма, изображений животных, видов спорта и натюрмортов. Запрещалось также выставлять работы женщин-художниц. В манифесте подчеркивалось, что Орден представляет оккультные идеалы искусства, он тяготеет к католицизму и мистицизму, к легендам, мифам, аллегориям, парафразам великой поэзии, к лиризму. Исключение делалось для возвышенных ренессансных картин и полотен школы Фонтенбло. Пеладан с пафосом провозглашал, что его цель — вырвать сердце из западной души и заменить его любовью к красоте, любовью к идее, любовью к тайне. Он подчеркивал, что деятельность Ордена носит всемирный характер, о чем свидетельствует слово «католический» в его названии.
Организация Салонов, ежегодная публикация их материалов, а также множество публичных лекций о мистицизме, искусстве и эстетике во Франции и за границей не помешали осуществиться основному призванию Пеладана — созданию огромного корпуса трудов философско-эстетического и мистического плана, а также романов и пьес. Он автор около девяноста книг и множества статей. Как я вам уже писала, дорогие собеседники, наиболее фундаментальные среди его многотомных «этопей» (от греч. «нравотворение» — фигура риторики, используемая для описания ситуаций и характеров с опорой на сведения философского, исторического, этического, художественного плана) — «Упадок латинского мира» (21 том), «Упадок эстетики» (17 томов), «Амфитеатр мертвых наук» (7 томов).
В зрелые годы под влиянием своей горячо любимой второй жены, художественного критика Кристины Тейлор, Пеладан оставил свет и былые безумства, посвятив себя служению ее культу. В 1908 г. Французская Академия присвоила ему премию Шарля Бланка. А десять лет спустя он скончался в безвестности.
Философско-эстетические труды Ж. Пеладана отмечены пафосом борьбы против упадка эстетики и латинского мира в целом, противоядием против которого ему представляются идеализм, символизм и мистицизм. «Я рабочий бессмертия, моя родина — это идея… я возглавил идеалистическое направление в искусстве ради обновления латинских искусств» — так характеризовал себя Пеладан в «Прошении на имя Президента Французской республики». Человек страстный, необузданный, нередко прибегающий к вызывающе-полемическому тону, он со всем присущим ему пылом отстаивал величие искусства, приниженного, как он полагал, меркантилизмом и прозаизмом Третьей республики. Резко критикуя, как и другие французские символисты, Ипполита Тэна и Эмиля Золя как провозвестников позитивизма в философии и натурализма в искусстве, он видел в символизме и мистицизме путь к избавлению от уродства современного мира посредством ресакрализации искусства и жизни. В центре его эстетических интересов — сущность эстетики и искусства, миссия художника, природа гениальности, категории прекрасного, возвышенного, трагического, героического и их антипода — безобразного, проблемы канона в искусстве, художественного вкуса и его воспитания, эстетического наслаждения.
Еще 120 лет назад, в семитомнике «Амфитеатр мертвых наук», Пеладан отнес к последним этику, эстетику и эротику как утраченные тривиализованной, бескрылой буржуазностью возвышенные, свободные от утилитаризма сферы человеческой жизни, обеспечивающие ее полноту, дающие наслаждение. Свое эстетическое кредо он сформулировал в «третьем магическом трактате» — томе «Как становятся Художником. Эстетика», в работах «Введение в эстетику», «О художественном чувстве»; его эстетические взгляды нашли также свое выражение в теоретических трудах, посвященных разным видам искусства, и ряде художественных произведений, что позволяет реконструировать его эстетическую позицию в целом. Убежденный в том, что, современность нивелирует личность, Пеладан призывал познавать прошлое — ведь именно в археологии, ушедшем, мертвом (амфитеатре мертвых наук), содержатся заветы и законы, позволяющие без страха смотреть в будущее. Призывая всегда идти против течения, он усматривал два способа сопротивления современности — культ прошлого и теоретическое абстрагирование. Сравнивая современного западного человека с пассажиром корабля, которым управляют матросы и юнги, осуществляющие маневры ради маневров, но неспособные пристать к берегу, он видит перспективу становления будущего в опоре не на здравый, а на божественный смысл: «Логика, Метафизика, Политика, Эстетика и Гиперфизика — доказательство, свидетельство, проявления бытия Бога». Путь же к Богу лежит через искусство, эстетика заменяет угасающую веру: «эстетика, доселе эзотерическая, демократизируется и заменяет угасающую набожность». Религия представляется ему единственным источником гения этноса, тем ковчегом, из которого изошли все искусства: «Нет религии без тайны, а тайн — без посвященных, мистагогов». У искусства так же, как и у религии, божественная, а не человеческая природа; само человечество — произведение высшего художника: «Эстетика — теория форм, возводящих к идеалу»; искусство — зеркало, отражающее божественное, способ сделать невидимое видимым, оно исполнено мистических тайн: «Искусство — последняя форма религиозности в условиях декаданса; если оно угаснет, гниение усилится» («Упадок эстетики. Ответ Толстому»). В мире, из которого изгнаны Бог, Папа, Король, Искусство и Мысль, искусство, служащее идее и идеалу (а таковым для Пеладана и является искусство символизма), «призвано заменить религию, жажду сакрального, идеала, мистицизма, лиризма».
В одном из своих главных эстетических трудов, «Амфитеатр мертвых наук. III. Как становятся художником. Эстетика», Пеладан выделяет ряд уровней мистического видения в искусстве: аскезу; «воображаемый перенос чувств; абстрагирование пережитого чувства; страстное причастие божественному плану; озарение или вдохновение — источник шедевров и открытий». Мир феноменов для него — мираж, природа — всего лишь тело мировой души, а она — чувствилище ангельского духа. Человека влекут два магнита — природа и потустороннее, идеальное, невидимое; физическое и бессознательное; тень и свет, зло и добро, черная и белая магия, колдовство и мистицизм, волховство и теургия. Человек подобен шкатулке с двойным дном, хранящим алмаз — дух: тело — первая непрозрачная оболочка, вторая же, прозрачная — душа; свет проникает к алмазу через них, и дух сверкает.
Пеладан утверждает сродство религии, мистики, искусства и эстетики. Он ратует за «святую эстетику» — вне государства, политики, денег. Эстетика в его понимании внеисторична («Эстетике чужда ценность документа… Она вне истории. Произведение ценно своей отдельностью, сиянием, а не датой создания».) На этой основе Пеладан дает свое определение эстетики, дистанцируясь от ее традиционного понимания как науки о прекрасном, философии изящных искусств: «Эстетика — искусство чувствовать Бога в вещах: того, кто это чувствует, я называю Художником, Артистом, то есть превосходным, лучшим. Таким образом, предмет возвышается, эстетика становится теологией сердца и вибрации. Я возвращаю в