озвышенность этой профанированной, светской науке»; подлинная задача искусства — возвышать душу. Эстетику он квалифицирует как науку, основанную на ясных, согласующихся между собой принципах. Однако она гораздо сложнее других отраслей философии в силу того, что в ее основе лежат интуиция, эмоции, чувствительность. «Прежде чем рассуждать, здесь нужно почувствовать, а чувствительность — дарование, которого никогда не достигают, хотя и культивируют его».
Выразителем идеалистического и мистического искусства выступает художник, чей объект любви — красота, а цель жизни и творчества — ее созидание: «Между набожностью и магией лежит опосредующая апперцепция: тоньше чувственного, плотнее идеи. Это то чувство и вкус божественного, которое я называю художником». Художник, создающий шедевры, подобен святому: он прозревает суть искусства — божественное, бесконечное, благородное, грандиозное, героическое, прекрасное, символическое: «Рядом с церковью мы воздвигнем храм красоты… художник — священник, король, маг! Ведь искусство — тайна, единственное подлинное царство, великое чудо». Природа художественной гениальности — сверхъестественная, это таинство и тяжелое бремя одновременно. Но главное для художника — внутренняя жизнь, чувство и поиски божественного, а не святость либо гениальность. Подобно мистику, художник, импровизируя, соединяет в себе алхимию и теодицею жизни. Он обладает ангельской природой в человеческом теле. Творения гения позволяют узреть потустороннее, абстрактное как антитезу реальному, низкому: «Гений облекает идеи в образы, превращает науку души в зрелище». Создающие божественное искусство гении, подобные Данте и Вагнеру, — полубоги, обладающие всезнанием (а есть и свиньи, насилующие землю и гибнущие под бременем бесполезного научного знания, — в духе присущего французскому символизму антисциентизма саркастически замечает Пеладан).
Согласно французскому эстетику, «совершенное мастерство не возвышает до гениальности, но гениальность без совершенствования невозможна»; основы мастерства не создадут гения, но укрепят талант, а последний нужен и гению. Задача художника, стремящегося к идеальной цели — победить собственные инстинкты, не дать «аппетиту» одержать победу над идеалом. Художественное творчество требует сосредоточенности, чуждой внешним атрибутам успеха, суетному самодовольству, самоудовлетворенности художника: «В сфере совершенства, параллельной Абсолюту, цель по самой своей сути недостижима» в силу своего сверхчувственного характера. Идея для художника — его Беатриче, возлюбленная. Путь к идеальному — художественная аскеза: поиски Бога в природе и человеке посредством форм, образов, метафизики, высокой любви, поэзии, живописи, музыки; ведь священное и мистериальное эстетично.
Выступая убежденным защитником высокой культуры, художественности в искусстве, Пеладан с полным на то основанием самоидентифицируется как служитель эстетического идеала, приверженец классических традиций: его постоянные ориентиры — Античность, Ренессанс и классицизм. В художественных шедеврах этих эпох ему слышится эхо вечности, видятся отблески платоновского эйдоса красоты. Он уверен в том, что искусство в любую эпоху должно ориентироваться на богов, героев, музы, прекрасные тела: «Самое важное — обнаружить и раскрыть в реальности идеал, в форме — духовность»: ведь «красота существует в человеческом сознании, воплощающем ее в произведении искусства».
Символы эстетического совершенства для Пеладана — живопись Леонардо да Винчи и музыка его кумира — Рихарда Вагнера. Эстеты символистской складки для него — сыновья вагнеровского Зигфрида из «Кольца Нибелунгов», преисполненные благородного энтузиазма, презирающие современное общество и уклоняющиеся от участия в его рутине.
«В чем заключается прекрасное? Как его узнать?», — вопрошает Пеладан. И сам же дает ответ: «Прекрасное в жизни и в искусстве — это идея… в эстетическом плане герой воплощает идею». Но абстрактная идея должна найти в искусстве гуманное, чувственное выражение. Произведение искусства ценится за его красоту: «Красота произведения — источник его плодоносности. Заурядное произведение мертворождено, не производит длительного впечатления, тогда как шедевр воздействует постоянно»; «прекрасное узнают по духовному наслаждению, которое оно доставляет, еще более — по чувству возвышенного, которое оно вызывает».
Пеладан с полным на то основанием исходит из убеждения, что выразительность произведения зависит от чувствительности как художника, так и зрителя: красота открывается не его глазу, а сугубо индивидуальной ментальной спекуляции, нуждающейся при этом в реальной опоре, коей и служит произведение.
Главная функция искусства, по Пеладану, — эстетическая, все иные функции — познавательная, коммуникативная, социальная и т. п. (реалистов он критикует, в том числе и за то, что их интересуют не живописные, а социальные аспекты: нельзя читать «Фауста» вперемешку с газетой) — не являются для него сущностными: «Цель искусства — красота, а не сиюминутная победа какой-либо партии, пусть и интеллектуальной»; в искусстве важен только результат, а не средства; «красота самодостаточна». Прекрасное в искусстве — путь к Богу («красота — это визуализация Бога», а оскорбление, унижение, умерщвление плоти есть безобразное. Подлинная эстетика зиждется, по его убеждению, на образцах покоя, мира, здоровья, а не физических страданий. Красота в искусстве призвана возвышать человека, пробуждать в нем чувство возвышенной любви, а систематическое воспроизведение или изображение аспектов, принижающих человека, отдаляет от любви. «Эстетическое чувство приобретается, развивается и поддерживается благодаря ненависти к посредственному, всеобщему, невзыскательному <…> Тот, кто не страдает от безобразного, не чувствует прекрасного». Художественный шедевр — это божественное чудо, сулящее спасение, осуществленный идеал. Бог прекрасен, а толпа генерирует безобразное, банальное. И тот, кто идет у нее на поводу (Пеладан имеет в виду реалистов и натуралистов), в эстетическом отношении нарушает заповедь «Не укради», уподобляется вору, похитившему прекрасное. Ведь духовные вещи любят духом, душевные — душой, и главное здесь — красота: «Произведения, не обращенные ни к духу, ни к душе, не имеют отношения к искусству, или весьма косвенное <…> Реализм — это аберрация». Погоня художника-реалиста за физическим сходством с натурой бесплодна: «От красоты как единственной сущности искусства его отделяет пропасть».
Красота, в том числе и красота прекрасных обнаженных тел — «самый целомудренный покров»; в этой связи Пеладан замечает, что на парижских витринах не найти античных статуй вперемешку с фотокарточками актрис — подобная безвкусица была в его время немыслима. Отличать же прекрасное от безобразного позволяет художественный вкус — одна из главных категорий пеладановской эстетики. В целях его воспитания нужно задавать вкусу строгие правила, вытекающие из непререкаемых эстетических догматов, формируемых каноническими произведениями искусства, иерархией его создателей. Они способствуют гигиене и профилактике чувств: «Эстетике обязательно нужно учить: без нее развиваются болезни вкуса: реализм, японщина, импрессионизм».
Пеладан намечает программу воспитания художественного вкуса, или «качественного развития художественных вибраций», заключающуюся в понимании «1) камерной музыки; 2) композиции картины; 3) ритма в музыке и живописи; 4) архитектоники; 5) поэтического образа; б) патетического выражения; 7) литературных символов; 8) соответствий физического и метафизического; 9) психологии; 10) чистой идеи».
При этом он отдает себе отчет в том, что воспитание вкуса не универсально. Каждый человек обладает тем или иным врожденным инстинктом, собственным типом чувствительности («не надо ждать тонкости от собаки, дразнить тигров».) Однако и инстинкт может быть направлен на прекрасное либо ничтожное, низменное.
Вместе стем переоценивать возможности воспитательного процесса в художественной сфере Пеладан вовсе не склонен. Воспитанию в руссоистском духе, носящему, по его мнению, искусственный характер, он противопоставляет возвышение человека как сверхъестественный акт. Аргументируя это, он подчеркивает, что в мистических практиках эстетическое восприятие не связано с возбуждением нервной системы извне, а зрительные и музыкальные образы могут возникать по внутреннему желанию, тем самым по существу имея в виду специфику интериорной эстетики, о которой столь убедительно писал В. В. в своей «Древнерусской эстетике».
Небезынтересно отметить парадоксальность ряда эстетических суждений Пеладана, антиномии его вкуса. Его влечет сочетание несочетаемого: ведь эстетическая доктрина Пеладана — символизм, а его художественный вкус тяготеет к классицистской нормативности. Так, в своей похвале Никола Буало он почитает его «метрономом вкуса», обусловившим совершенство Расина.
В эстетическом плане Пеладан противопоставляет идеализированный Восток Европе, делая исключение лишь для Италии и, скрепя сердце, Германии — исключительно благодаря Вагнеру. Париж же он считает эстетически неинтересным. Во Франции его одобрения заслуживает лишь ее деревенская ипостась, Париж он не жалует как поверхностный и лихорадочный, а провинцию именует «болотом с рептилиями».
Развитый эстетический вкус побуждает человека к эстетическому созерцанию, завершающемуся эстетическим наслаждением. Эстетику Пеладана венчают его размышления об эстетическом и эротическом наслаждении, высоком любовном чувстве. Он приходит к выводу о том, что религия и эстетика — единственные приличествующие человеку способы наслаждения: ведь «религия, философия, поэзия, искусство отражают, а быть может, и генерируют (курсив мой. — Н. М.) потустороннее». Эстетическое наслаждение противопоставляется им грубой чувственности, материальному вожделению.
Эстетическое наслаждение — дитя гармонии, энтузиазма. «Бог есть любовь», а эстетизированная форма любви — восхищение шедеврами Платона, Эсхила, Фомы Аквинского, Данте, Бетховена, Глюка, Вагнера, Леонардо, позволяющее прикоснуться к потустороннему, ангельскому, райскому.