Как драматург, театральный деятель и теоретик театра Пеладан приходит к неутешительному выводу о том, что в условиях буржуазной демократии трагедия, это чудное творение Диониса, умерла. Она пролетела, как метеор, но оставила в наследство потомкам тип «эстетической красоты», и поныне влекущий людей к театру.
В будущем, по мысли Пеладана, на театре могут вновь возникнуть грандиозные темы в сочетании со средней публикой — предтечей этому служат оперы Вагнера. В любом случае, заключает он, несмотря на современный упадок театра, он является высшим выражением индоевропейской расы, великим ритуалом европейской цивилизации.
Суждения Пеладана об искусстве нашли концентрированное выражение в его «Салонах». В них он в афористичной, а порой и весьма резкой форме заявляет о своих художественно-эстетических пристрастиях. Как и в его творчестве в целом, путеводной нитью выступает здесь непреходящая любовь к идеальному, прекрасному, отторжение безобразного, приверженность «непреложной эстетической норме». Его ориентирами в мире искусства предстают те художники, чье творчество символично, устремлено к возвышенному миру идей, исполнено красоты и гармонии — Данте, Вагнер, Бах, Берлиоз, Балакирев, Сати, Пуссен, Пюви де Шаванн. Негативными референтами являются приверженцы материальных форм жизни — Делакруа, Рембрандт, Веласкес, Дюрер, салонного искусства (Ватто), а также те, кого «укусил тарантул современности» — Мане, Моне и другие импрессионисты, «Монмартр» как «парижское варварство» в целом. Ему, певцу совершенства, гармонии, грации и изящества в классическом стиле, чуждо творчество Родена, которого он именует врагом нормы и прекрасного, наплодившим «людей-горилл». Себя же самого он почитает врагом безобразного, грубого, неэстетичного — всего того, что хлынуло в искусство из-за нарастающих процессов его демократизации и охлакратизации, «из толпы», «с улицы», на которой подлинному художнику ничего не найти, кроме «уродливого символа современности — шапки мужлана»; «жаль, что у рабочего есть сегодня право голоса и право на искусство», — со свойственной ему горячностью восклицал Пеладан в пылу полемики.
В своем художественном вердикте Пеладан безапелляционен: «Я — царь, все — ничто», заявляет он в присущем ему эпатажном духе. Однако его шокировавший обывателей поведенческий демонизм оказывается, на наш взгляд, декларативным применительно к сфере эстетики и философии искусства. Три его ипостаси — символиста, неоклассика и эзотерика — образуют парадоксальное, но достаточно органичное единство. Его размышления о сущности эстетического, специфике разных видов и жанров искусства объединены пафосом отстаивания вечно прекрасного, абсолютного идеала, нетленных идей, духовной наполненности, художественности искусства, глубокой убежденностью в том, что «Искусство — Бог».
При этом нельзя не заметить определенной противоречивости в его метафизике искусства. Несмотря на постоянное выдвижение в теоретических суждениях на первое место почти классической эстетической теории, в которой приоритетным является именно художественное выражение, на практике, в своих конкретных анализах крупнейших произведений действительно высокого искусства он вольно или невольно отдает предпочтение рассудочно-аналитическому, нередко предельно субъективному толкованию реальной, а часто и надуманной символики этих произведений. В древней дохристианской мифологии усматривает прообразы христианско-католических идей и мифологем; в шедеврах европейского искусства ищет те эзотерические слои, о которых, возможно, даже и не подозревали их авторы, да, не исключено, что их там и вовсе нет. Между тем именно эта эзотерическая метафизика искусства Сара Пеладана увлекала многих французских, да и не только, символистов. Некоторые из них видели в нем своего рода гуру от искусства. И нужно признать, что искушенность в мистико-эзотерической сфере, стремление проникнуть в тайный символический смысл классических шедевров придают эстетическим исканиям этого артистического мистика, а иногда и мистификатора искусства особый колорит, определяют оригинальность творческой личности Сара Пеладана как одного из значимых теоретиков и практиков французского символизма.
Главное в его творчестве, как мне кажется, заключается в том, что пеладановские эстетика и метафизика искусства проникнуты духом символизма, и в этом их ценность и привлекательность.
На этом завершаю мое разросшееся послание.
Ваша всегда Н. М.
(12.07.15)
Дорогая Надежда Борисовна,
рискуя попасть в басню о петухе и кукушке, не могу, тем не менее, с восторгом не отозваться сразу же по прочтении на Ваши оба письма об эстетике Пеладана. Вместе с когда-то полученным письмом они составляют прекрасную монографию об эстетических взглядах и причудах этой парадоксальной личности. Думаю, что они внесли не только существенный вклад в нашу триаложную переписку, но и весомое приношение в историю эстетической мысли. Эти письма необходимо публиковать в качестве отдельных самостоятельных научных статей. Это очевидно. Не владея конкретным материалом по Пеладану, я с большой пользой для себя прочитал Ваши тексты. А так как я все лето заострен на духе сюрреализма, то даже из Ваших текстов усмотрел в Пеладане некоего предтечу если не сюрреализма в целом, то хотя бы такой его главной фигуры, как Сальвадор Дали. Как Вы думаете?
Однако это так, нечленораздельное выражение первого восторга. Надеюсь, что внимательное изучение всего блока писем о Пеладане даст повод поговорить и более основательно о мистических и эстетических аспектах духа символизма. Полагаю, что и Вл. Вл. подключится к этому разговору. Тем более что он уже обещал это сделать по прочтении Вашего первого письма. Спасибо за прекрасные тексты.
Ваш В. Б.
Дух сюрреализма. Письмо третье. Хуан Миро
(13–21.07.15)
Дорогие друзья,
отправил вам сегодня Второе письмо о духе сюрреализма и застыл в философическом раздумье. Что делать дальше? Ждать ваших реакций на первые два письма и отвечать на ваши соображения (а их я очень жду и надеюсь, что они скорректируют мою мысль и явно дадут новые импульсы к размышлениям) или продолжить монорассуждения, пока нет ваших писем. Ибо лето. Их, возможно, не так скоро и дождешься. Н. Б. еще вся в мыслях о Саре Пеладане обитает на даче без компьютера, Вл. Вл. сегодня отбывает тоже на ближайшую декаду на дачу в немецкую глубинку и не уверен, что там у него будет связь с миром. Да и зачем она на даче, на отдыхе? Я бы тоже не имел ее в подобном месте. Природа заменяет на даче всё. Она в эстетическом и душевно-оздоровительном планах выше всего прочего. И дух на ней подпитывается очень активно. Я с ностальгией вспоминаю свои сидения в Ильинской пустыни в 80–90-е годы. Правда, я там активно почитывал и пописывал, но без всякой связи с миром. Тогда еще не было компьютеров, во всяком случае у меня. И, тем более, на даче. «Апокалипсис» родился и возмужал там, да и немало других работ было написано. Увы, я, кажется, не из разряда тех, кто умеет на даче отрешиться ото всего и только отдыхать. Дачная природа только активнее стимулирует мои творческие процессы.
Между тем мой внутренний компьютер уже зарядился духом сюрреализма и стремится выдавать какую-то информацию. Поэтому я решил без спешки, если возникнут еще какие-то новые более или менее членораздельные мыслишки по разворошенной уже и крайне интересной теме, заносить их в это письмо, не дожидаясь ваших ответов. На них я всегда смогу как-то отреагировать, а джин сюрреализма, как точно определил Вл. Вл., выпущен из кувшина и жаждет…
Сейчас передо мной проблема выбора иного характера.
Поразмышлять об особенностях духа сюрреализма у других сюрреалистов, в частности у любимого мною, но слабо поддающегося вербализации Миро, или углубиться в историю искусства и выявить там предчувствия этого духа у старых мастеров. Тем более что мы все уже как-то намекали в наших письмах, что чувствуем его у многих из них. Заострены на этот поиск.
Вот это непростое решение я и попытаюсь принять в ближайшие дни.
Полистав лежащий сверху на груде книг по сюрреализму каталог прошлогодней выставки Миро в венской Альбертине, память о которой еще очень свежа у меня, решил все-таки остановиться на нем. Тем более что он, как вы понимаете, являет собой полную противоположность Дали по всем художественным параметрам и прежде всего по принципам художественного мышления. И описать их значительно труднее, чем соответствующие у Дали. И еще сложнее попытаться как-то более или менее членораздельно поговорить о духе сюрреализма в его работах. В отличие от Дали живопись Миро тяготеет к плоскостности и предельному абстрагированию форм, даже нередко к чистой абстракции. Между тем Дали, не считавший за художников абстракционистов, очень высоко ценил Миро, а Бретон вообще видел в нем наиболее радикально выраженного сюрреалиста, сюрреалистнейшего из сюрреалистов. Очевидно, что они чувствовали в его живописи прежде всего сильный дух сюрреализма. Ощущаю его и я, хотя и не во всех работах, но во многих главных полотнах, при том что он имеет у этого каталонца совершенно иную форму выражения, чем у того же Дали, оставаясь притом все-таки именно духом сюрреализма, а не чистой абстракции, как, например, у Кандинского, с которым у Миро тоже есть кое-что общее.
Чем же он характеризуется у нашего сюрреалиста? Вот это и хотелось бы понять, всматриваясь в его работы. Нужно сказать, что мне очень повезло с Миро. Я имел возможность подолгу общаться с большинством из его главных работ и в его фонде-музее в Барселоне, и в его доме на Майорке, и в основных музеях мира, где неплохо представлены его картины, и на ряде персональных ретроспективных выставок. Всегда притягивала могучая художественная сила его творчества и тот самый дух сюрреализма, который почти не поддается вербализации.
Поэтому очень трудно начать говорить о Миро. За что зацепиться? От чего танцева