— Точно-точно! — подхватила рассказ курносая брюнеточка с многоярусной прической. — Мне мама рассказывала, что главного жреца чуть удар не хватил, когда посланник вместе с ублюдком Куули и старым Йо-на в Комнату Короля вломились.
— Ага! Моя маменька тоже всю голову сломала, думая, с чего бы им так вдова понадобилась, что они на преступление пошли, а как про то, что она Двор отпустила, известно стало, только смеялась, и говорила, что так этому ублюдку и надо. Что будь она на его месте, так давно б из Большого Озера ушла и попыталась своим умом Двор построить, а не ждать, пока старик Рэйху ласты склеит.
— Ой, можно подумать, твоя мамаша лучше. Только и думает, как под своего сыночка одну из моих старших сестер подсунуть. Ни стыда, ни совести! Батюшка ей сколько раз уже от ворот поворот давал, а? А она все никак не успокоится.
— Да что б ты понимала, дура куцехвостая!
— Цыц!! — снова рявкнул я, испытывая страстное желание если не поколотить малолетних сплетниц, то хотя бы вставить каждой из них магический кляп, чтоб говорить могли только по приказу. Жалко только, что за такой метод дознания в отношении новых переселенок меня не только начальство по головке не погладит, меня и сам Король с Королевой на веки вечные в захолустье пострашнее Красных Гор сошлют.
— Вернемся к вдове Куули и тому, что с ней случилось после ночи Новорожденной Звезды.
На меня посмотрели, как на малахольного дурачка, после чего та девушка, что передала мне записку от посланника, насмешливо дернула бровью и спросила:
— А что, в Лэнаре в Храмовых классах грамоте не учат? Вы же читали записку. Там же ясно написано, что вдова нелегально за Гряду удрала. Что непонятного?
Настала моя очередь удивляться. В отличие от девушек, я знал, что вдова никак не могла попасть в Лэнар уже хотя бы потому, что не являлась невинной девой, но говорить девчонкам об этом я не стал, ответил только:
— Все понятно. Тогда другой вопрос. Как она выглядела? Высокая такая, чуть ниже меня ростом, темноволосая и глаза голубые.
— Про глаза не помню, — призналась девушка, — но точно не очень высокая. И рыжая еще. У них в семье все рыжими уродились, в папашу.
Я немного расстроился от такого известия, жалко было расставаться с теорией о том, что тринадцатая девушка была моей сиреной, с другой стороны, может, не все еще потеряно.
— А вы не помните, в тот год из девушек кто-нибудь под это описание подходил?
Девчата переглянулись, а затем одна из них пожала плечом и пробормотала:
— Может, и подходил. Эйга вот, к примеру, тоже темноволосая и глаза голубые. А уж каланча, каких свет не видывал! — и свою соседку в бок несильно толкнула. — А вам зачем? Вам только брюнетки нравятся? Если что, я и перекраситься могу.
— Сама ты каланча! — возмутилась та, которую звали Эйгой, и я понял, что беседа опять свернула в сторону скандала.
Морги! А еще стало понятно, что без художника, который по моему описанию сможет нарисовать портрет, большего я не добьюсь, а потому, с тоской глянув за окно, где по-прежнему бушевала непогода, отпустил девушек, предложив погулять по Храму, если у них есть такое желание. Желание было, и потенциальные свидетельницы упорхнули из гостиной, будто шумная стайка разноцветных птичек. Удивительное дело. Всего несколько часов назад каждая из них была уверена в том, что смерть в зубах морского дракона — это едва ли не лучшее, что может случиться с ними по эту сторону Гряды, а теперь они щебечут, обсуждают будущих женихов и отчаянно кокетничают с совершенно незнакомым мужчиной. Впрочем, не выходя за рамки приличий.
Я поднялся к Или-са, чтобы отчитаться об итогах беседы, и даже не удивился, обнаружив старика по уши зарывшимся в отчеты годичной давности. Как и я, он еще не ложился. Выслушал, сообщил, что один художник в Красных Горах все же есть, но в связи со снежной бурей добраться до него сейчас совершенно не представляется возможным.
— Ты бы отдохнул, Кэйнаро, пока время есть, — предложил он, возвращаясь к изучению бумаг. — Неизвестно, будет ли у тебя такая возможность после того, как распогодится. Ступай к себе, я распоряжусь, чтобы тебя разбудили, когда буря утихнет.
И не подумав спорить, я кивнул и, посоветовав старику и самому взять небольшой перерыв, ушел к себе. В первую очередь, хотелось помыться. Придя в себя на кухне, я умылся, но по-прежнему чувствовал на себе запах не самого лучшего дурмана, которым пропиталось мое исподнее. Побриться еще. Вспомнить бы еще, когда я в последний раз делал это. Кажется, в казарме, перед памятным разговором с бригадиром.
Проведя ладонью по лицу, я убедился, что моя небритость уже граничит с бородой и раздраженно скривился. Раньше, когда я еще жил с родителями, от ежедневной борьбы с ненужной растительностью на лице спасал ряд артефактов вроде заговоренного лезвия или специального лосьона после бритья, который значительно замедлял рост волос. Увы, нынешнее состояние моих финансов не позволяло пользоваться чудесами современной маг-техники, а это значит, что бриться придется по-старинке: при помощи куска мыла, горячей воды и опасного лезвия, после которого, даже если получится обойтись без порезов, всю рожу саднит так, словно я ею о каменную стену терся.
Ну и, конечно же, нужно было проверить толщину собственного кошелька, а точнее, что именно останется в нем после того, как я закажу себе новую форму — и хорошо бы ее подготовили до того, как мне придется возвращаться в казармы. Я все еще питал надежду, что историю с унизительным раздеванием получится замолчать.
Войдя в небольшую уборную, что примыкала к моим покоям, я снял с себя серый, полинявший от старости свитер, который мне выделила из своих запасов добросердечная Инайя, стянул брюки — эти были коротковаты, но дареному фью, как известно, длину хвоста не измеряют, — не скрывая отвращения, сбросил нижнее белье, от которого и в самом деле разило так, будто я, не снимая его, искупался в бочке некачественного дурмана. И только после этого я вспомнил, что в Храме нет центрального отопления, а по канализационным трубам течет лишь холодная вода.
— Вот же гнилой киру! — выругался я вслух, в первую очередь злясь на себя. Ну что мне стоило попросить Инайю, чтобы она распорядилась насчет ванны! Сам виноват. Я махнул рукой и, шипя сквозь зубы от холода, полез под ледяной дождь душа — уж лучше так, чем снова надевать вонючее исподнее или, что еще хуже, свежее — на грязное тело. И это еще хорошо, что воду для бритья можно нагреть над свечкой, благо, Инайя всегда очень трепетно следит за тем, чтобы у каждого обитателя Храма был свой собственный набор для горячего меда.
Наскоро приняв ледяной душ, я завернулся в пушистую простыню, которая заменила мне одновременно и полотенце, и халат, поставил на огонь чайник и какое-то время — очень короткое, к сожалению — посвятил пересчитыванию своих убогих капиталов. На новую форму, к счастью, хватало. К несчастью, не на зимнюю, да и то впритык. Даже не знаю, как на оставшиеся семь золотых и двенадцать медных чешуек дотянуть до жалования. Ладно, в Красных Горах меня хотя бы кормят, но возвращаться в столицу надо будет за свои деньги. А это, даже если не брать плацкарту, три с половиной золотых. И что в итоге у меня останется? Вот же моржья отрыжка! Снова целый месяц придется или к Олису на хвост садиться, или на пустую карфу переходить… Хотя, если бригадир не завалит бумажной работой, всегда можно найти подработку в порту. Может, мне нужно было сразу в грузчики податься? Весь последний год, когда неприятности сыплются на меня со всех сторон, я, по-моему, в порту времени провожу больше, чем на месте своей непосредственной службы.
Отягощенный этими не самыми радостными мыслями, я потащился в ванную, чтобы, наконец, побриться, да так и замер перед зеркалом, открыв от удивления рот: на груди, чуть ниже ключицы, красовалась небольшая татуировка в форме штурвального колеса. И самое смешное, что я даже абстрактно не представлял себе, как и когда она там появилась. Вчера утром, собираясь в гости к градоначальнику, я не особо рассматривал себя в зеркале, но накануне вечером, после принятия ванны, я точно стоял на этом самом месте и, скептически разглядывая свою щетину, размышлял над дилеммой: побриться сейчас или все-таки подождать еще денек. И тогда никаких татуировок абсолютно точно не было.
— Да чтоб мне сдохнуть! — забыв о финансовых проблемах, пропавших девицах и коварных аферистках, я отбросил в сторону простыню и со всей тщательностью изучил собственное тело. Хорошо это или плохо, но никаких других рисунков мною обнаружено не было.
— Моржьи потроха… — внезапно все мои былые неприятности показались сущей чепухой на фоне предстоящего разговора с родителями. Отец, скорее всего, удивится. Уверен, он даже во сне себе представить не мог, что Колесо Фортуны может появиться на плече его самого младшего сына. Того самого, что, наплевав на традиции предков, ушел из семьи. Удивится… Ха! Слабо сказано! Он будет в шоке, точно вам говорю. Потребует немедленного моего возвращения домой — временного, надо полагать, потому что теперь-то он уж не будет ставить мне палки в колеса…
А вот мама обрадуется, так и вижу, как она уголком белоснежного платочка утирает невидимые слезы…
Бригадир проклянет тот день, когда я появился на пороге его участка, и заодно день моего рождения.
Олис скажет что-нибудь в том стиле, что нечто подобное только со мной и могло случиться и, возможно, приведет в качестве примера какие-нибудь статистические данные о моих предшественниках. Ну, в смысле, о тех нескольких сотнях счастливчиков, кого боги отметили своей лаской дo меня… Интересно, среди этих данных будут сведения о тех, кто и представления не имеет, где искать ту, что наградила его этой отметиной?
Король поздравит. Может, даже личным опытом поделится… А Королева, наверное, запретит показываться в столице до тех пор, пока мои поиски не увенчаются успехом.
— Моржьи потроха, — я застонал, осознав, с каким количеством женщин контактировал в течение последних суток, тут не то что за две седмицы, за два месяца не управишься!