А уже утром Рейя пошла сдаваться в Храм, а я, прихватив Мори, направила стопы к Папаше Мо.
Дорогу к его дому найти было несложно.
— Минуешь главную площадь, рынок, а возле музыкального училища свернешь на узенькую улочку, — объясняла мне хозяйка постоялого двора, — не бойся, мимо не пройдешь, она и в самом деле узенькая-узенькая. И вот по ней прямо в Красный квартал выйдешь, а там, если сама не увидишь, у любого спроси, где тут инн «У папы Мо»…
— Я поняла, спасибо, тетушка Ваппу, — выкрикнула я и, махнув рукой маленькой женщине, побежала по хрустящему снежку в сторону главной площади.
Мори я посадила на широкий деревянный лист с бортиками, который тут называли «детским скатом», у нас эту же вещь — только более удобную из-за специального ограждения, за которое малыши могли держаться, чтобы не выпасть во время быстрой езды, — называли полозами, но Мори, по всему было видно, с детскими скатами был знаком не понаслышке, улегся радостно на пузо, прямо поперек мягкой шкурки, которой я застелила эту своеобразную повозку, и нетерпеливо задрыгал ножками, мол, давай, Эстэри, не стой на месте, а беги быстро-быстро, чтоб в ушах свистело.
Ну, я и побежала. По улочке до главной площади, мимо ратуши и дома градоначальника, за рынок, прямо к музыкальному училищу, под радостный писк, который стимулировал к быстрому бегу лучше, чем любые нотации Рэйху и грустные взгляды Роя.
Рой…
Я взгрустнула и тут же запретила себе думать о старшем рабе и братках, что ушли вместе с ним, веря, что все живы, надеясь, что на свободе, что почувствовали, когда я отпустила всех на волю… А еще подумала, что все что угодно готова отдать за то, чтобы Рой сейчас был рядом со мной — к хорошему так легко и так быстро привыкаешь, а я от него видела только заботу, да такую искреннюю, что не от каждого близкого человека увидишь.
— Ау, — возмущенно выкрикнул Мори из-за того, что я замедлила свой бег, и тут же откуда-то из городской канавы послышалось такое же возмущенное, но при этом немного жалобное:
— Ау-р-р-р.
Я остановилась. Вот если б у меня не было старшего брата, я бы прошла мимо, но брат у меня был, и брат был зверолов, и на его зов кто только не прибегал: и дикие васк, и фью, а однажды даже жгучий яз приполз (я иногда думала, что тогда, много лет назад, я из стычки с этим хищником живой только потому и вышла, что во мне та же кровь, что в Мэе-зверолове текла).
— Ау-р-р, — раздалось из канавы, и я остановилась, бросила на Мори недовольный взгляд (вот, значит, какой у тебя талант), и только после этого посмотрела в сторону того, кто это самое «ау-р-р-р» произнес.
Из всех магов, с которыми мне приходилось сталкиваться, звероловы, на мой взгляд, были самыми страшными, даже хуже некромантов. Ну, что некромант? Ну, поднимет он умершего — так тот уже изначально без мозгов, его же потом нужно заново всему учить, как младенца. У меня, к примеру, с некромантией совсем фиговое было. Нет, упокоить-то я могла, но поднять… да еще и заставить делать то, что я хочу — нет, это не ко мне, а к тем, кто постиг сложную науку Интегралию.
— Мори, сиди и лучше молчи, — велела я, а сама шагнула к канаве, выискивая взглядом несчастное животное, что услышало зов малыша, который… который теперь был моим, а потому и ответственность за его поступки несу тоже я. Потому как это зомби вы можете упокоить, а от однажды призванного животного избавиться можно только одним способом. И этот способ меня не устраивал от слова «совсем». Именно поэтому я склонилась над канавой, всматриваясь в грязную снежную кашу, а когда увидела того, кто там скрывается, схватилась за голову.
Кого вызывал Мэй? Фью, васков диких, при хорошем расположении духа его зов могли услышать и рыбы. Но хищников (растения не в счет, у них и мозгов-то нет) — никогда!! Чтобы позвать хищника, надо было быть более сильным, более страшным и более кровожадным.
В канаве же сидел самый настоящий снежный ряу[44]. Белый, с черными пятнышками на кончиках ушей, с подвижным, черным же носом и пронзительно-синими глазами. Натурально, как на картинке, только маленький очень.
— Боги, — простонала я. — Вот только тебя нам для полного счастья и не хватало.
— Р-р-р-р-ряу, — рыкнул ряу и, пользуясь моей временной недееспособностью, выпрыгнул из канавы и устроился на детский скат с таким видом, словно он на нем всю жизнь катался.
Мори радостно взвизгнул и двумя руками вцепился в пушистую шерсть. Размера они с призванным хищником были примерно одинакового, возможно, ряу немногим больше.
— Мор-ри! — прорычала я. — Вот чему ты радуешься, моржий сын?
— Ау, — сказал Мори.
— Ряу, — согласился ряу.
Оба они явно наслаждались обществом друг друга и полностью игнорировали мои нахмуренные брови, а ведь эту зверюгу чем-то кормить надо. И думаю, что еще какое-то время он сам охотиться не сможет…
С другой стороны, если получится пережить годик-другой, пока ряу повзрослеет, лучшего защитника и не придумаешь.
— Паразиты вы, — вздохнув, сообщила я паразитам и, взявшись за веревочку, потащила скат в нужном направлении, негодуя по тому поводу, что кое-кто, у кого, между прочим, целых четыре лапы, заточенных под бег по снегу, мог бы и сам пройтись, корона бы с него не свалилась.
Но Мори был так счастлив, так радостно повизгивал, что я решила не лезть в бутылку. Ну, а если малыш решит призвать кого-нибудь еще… Что ж, в таком случае нашему хищнику будет, что жрать. И совесть меня из-за этого терзать не станет!
К дому Папаши Мо — моего нового Папаши — я подошла в исключительно агрессивном настрое. Не знаю, может, это на меня так наличие собственного хищника повлияло, а может, все проще — надоело.
Я влетела в светлую многооконную комнату, которая начиналась сразу за входной дверью — никогда раньше мне таких просторных сеней видеть не приходилось. И между тем это был именно коридор — огромный, спорить не стану, — у порога лежала горка обуви, а вдоль одной из стен стояли вешалки с верхней одеждой. Но при этом посреди комнаты стоял длинный, ломящийся от еды стол, во главе которого восседал…
Ни на секунду у меня не возникло сомнения в том, кто именно из присутствующих на этом то ли позднем завтраке, то ли раннем обеде был Папашей Мо. И не потому, что он был медно-рыж, даже если бы он был лыс, я бы не смогла перепутать, потому что именно этого мужчину окружал ореол буквально физически ощутимой силы. Ряу я оставила во дворе — чтобы скат охранял, но я уверена, войди мы сюда вместе, маленький хищник плюхнулся бы на пол и пополз к нему на брюхе.
Но я-то не хищник. Я устроила Мори на бедре и с интересом огляделась по сторонам. И только после этого посмотрела в глаза хозяину дома прямым и честным взглядом, произнеся:
— Ну, здравствуй, папа.
На мгновение он перестал жевать. Замер, глядя на меня и Мори — кстати, тоже рыженького, — а потом ухмыльнулся, довольно отрыгнул и, вытерев руки о салфетку, прикрывающую живот, выудил из кармана небольшой блокнотик, пробормотав:
— И кто тут у нас? — и цепким карим глазом стрельнул в мою сторону.
— Эри-на-Руп, — представилась я и пересадила Мори с правого бедра на левое, решив, что в такой ситуации правую руку все же надо держать свободной.
— Значит, Эри…
Папаша полистал блокнот, потом вновь посмотрел на меня, нахмурился, зажевав нижнюю губу.
— Мать тебя сразу выкупила, если верить записям. Так зачем приперлась?
— Мама умерла, — ответила я. — А мне объяснили, что твое имя здесь много значит. Вот я и подумала…
— За мальца хлопочешь?
Папаша выудил откуда-то другой блокнотик, к которому был привязан маленький самопишущий карандаш.
— Ну, хлопочи. Что смотришь? Это для внуков тетрадь. Внуки у меня по другому тарифу идут.
— Не смотрю, — ответила я. — Думаю просто.
Подойдя к столу, я устроилась на стуле напротив и, вручив Мори серебряную ложку — пусть развивается, проговорила:
— А мама только за меня заплатила? За младшую сестренку — нет?
— Пошли все вон!! — рявкнул Папаша.
Все десять человек, что присутствовали на этом странном завтраке, безмолвно подчинились, а я проследила, как за последним из них закрылась дверь, ведущая внутрь дома, и мрачно глянула на Папашу. Мужик криво ухмылялся.
— За младшую, говоришь?
Кивнула.
— Не хочу тебя расстраивать, малышка, но я два раза к одной и той же бабе не хожу, так что пусть твоя сестренка себе отца в другом месте поищет.
— А если подумать?
Я может, и не знала Папашу Мо, может, плохо разбиралась в мотивах, которые заставили его брать деньги с собственных дочерей, но одно я знала точно — уж если этот человек заставляет платить родных, то с фиктивной за то же самое он плату взять не откажется. — Если очень-очень хорошо подумать и вспомнить, что одно исключение, папенька, вы все же сделали и навестили нашу с Рейкой маменьку дважды. Сколько в этом случае мне пришлось бы доплатить за нее и за своего сына? Чисто теоретически.
— Теоретически? — Папаша Мо с задумчивым видом поковырялся в ухе. — Ну, допустим, пять тысяч золотом.
«А губа у тебя не треснет?» — подумала я, а вслух произнесла:
— Пять тысяч за два паспорта с подлинными печатями, я правильно понимаю?
Ох, если бы не Рейка, которой новые документы были нужны просто до зарезу, если бы не Мори, так опрометчиво и беспечно взятый мною под опеку…
— А не дороговато ли?
— Недешево, — с удовольствием согласился Папаша. — Но это кто что больше ценит. Вот ты, как я посмотрю, вдова. Потому претензий к тебе никаких, по крайней мере до поры. Сама решаешь, брать ли нового мужа, и если брать, то когда, и главное, какого. А сестрица твоя младшая, как я понимаю, пока не замужем.
— Нет.
— И отца у вас нет, — прямо-таки лоснился от довольства Папаша Мо. — Признал бы вас какой другой мужик, вряд ли бы вы к Папаше Мо прибежали. Нет, живи вы в столице, мой паспорт вам и даром не был бы нужен, там девок поболее, чем тут будет. Приличных, я имею в виду.