— Ой, Нахири, — заржали в толпе, — добегаешься от работы. Твоей жене кто-нибудь без тебя дорожки прочистит…
— Это кто сказал? — взревел Нахири и под общий хохот и свист рванул на голос. — Я те щас зубы-то прорежу…
Я обреченно тряхнул головой, глядя на этот балаган, и, припустив в голос строгости — хотя какая строгость, когда тут к властям никакого пиетету, — попросил:
— Мужики, серьезное дело же. Не топчитесь, по-человечески прошу.
Мужики крякнули и отступили на пару шагов, а я сделал себе мысленную пометку, что с местными привычная, «столичная», схема не работает, что тут совсем другой подход нужен.
— Че, правда, магию искать будешь? — спросили у меня уже из отдаления, но вопрос я оставил без ответа. И не потому, что ответить нечего было или просто пыль в глаза пустить хотел, мол, смотрите, какой я умелец-маг, и следы отыщу и злодея изловлю. Нет, не поэтому. Еще сутки назад я бы о магии вообще заикаться не стал, разумно предположив, что ни одному здравомыслящему магу и в голову не придет соваться в такое захолустье, как Красные Горы, но после знакомства со вдовицей Мо мой взгляд на местные реалии несколько изменился.
И все равно на вопрос мужиков я не ответил, а вновь посмотрел на плакальщицу, что сиротливо переступала с ноги на ногу на крыльце собственного дома, потерянную, с блестящими от непролитых слез глазами, и спросил:
— Вас как зовут, уважаемая, и где… покойный?
— Азали-на-Йети-са-Но, — женщина прижала тыльную сторону ладони ко рту, словно пыталась сдержать рвущийся наружу крик, вздохнула и как-то тяжело, будто у нее на каждой ноге по гире висело, шагнула с крыльца. — Я покажу. На стайнике он… ох-оюшки… я ж думала, он где по делам задержался, в инне или вновь в столицу укатил, а тут вона как…
Она шумно вздохнула и я, перепугавшись, как бы вдова Но не начала вновь кричать на весь городок, поторопился спросить:
— И что, часто он так пропадал, не предупредив? Покойный-то?
Женщина пожала плечами.
— За часто не скажу, но бывало, — пробормотала она и после короткой паузы веско добавила:
— Ваканция у него такая. Это понимать надо.
— Что у него, простите? — совершенно искренне растерялся я.
— Ваканция, — пояснила женщина. — Вроде и столичный парень, образованный, а простых слов не знаешь. Ваканция. Профессия, стало быть. Должность.
Я неслышно хмыкнул и кивнул.
— Понятно. И что за ваканция такая?
— Так стряпчий у Папаши Мо. Ответственный человек… туточки он, господин ворнет. Пришли мы.
Женщина остановилась перед кривоватой двустворчатой дверью, которая, если верить запаху, вела в стайник, и бросила на меня умоляющий взгляд.
— Я вас тут подожду, ладно? — жалобным тоном попросила она и пустилась в сумбурные объяснения. — Просто он там… знаете? А я и так теперь спать спокойно до конца жизни не смогу.
— Воля ваша, — стараясь выглядеть холодным и уверенным в себе специалистом, которым я пока, если уж говорить начистоту, не был, я кивнул женщине и, взявшись за отполированную частыми прикосновениями ручку двери, вошел внутрь.
Глазам понадобилось какое-то время, чтобы привыкнуть к неожиданной после слепящего зимнего солнца темноте, и я постоял на пороге, вдыхая запах прелой соломы и животного духа.
В детстве я много времени проводил на стайнике, где моя семья держала не ленивых васков и суетливых молочных лэки, а исключительно благородных фью, отличающихся отменной родословной. Мне в те времена на родословную было плевать, меня больше интересовало, позволит ли стайер[47], неизменно ухаживающий за нашими фью вот уже не один десяток лет, покататься, а если позволит, то на ком и как долго.
Я вздохнул. Настоящий породистый фью под моим седлом в последний раз был еще до ссоры с отцом. Не то чтобы в Академии не уделяли время верховой езде, но разве можно было сравнивать казенных полудохлых кляч, которых на академический стайник отправили лишь потому, что от них отказался мясник, с теми тонконогими и гладкошерстными скакунами, на которых мне доводилось кататься в годы детства и ранней юности?
Тем временем глаза мои привыкли к темноте, и я без особой охоты вынырнул из воспоминаний, чтобы с головою окунуться в проблемы дня насущного.
Покойный лежал посреди стайника в центре темного пятна, которое, судя по всему, было его собственной кровью. И одного взгляда на него мне хватило, чтобы понять, с чего вдова взяла, что его именно «уби-и-и-и-и-ли», а не, допустим, он с собой покончил, или вообще какой-нибудь несчастный случай приключился. Не знаю… Васк на рога поднял, да мало ли что бывает?!
Права вдова была и во втором: сделать это могли только ироды. Необязательно, конечно, во множественном числе, покойный, хоть и был росту высокого, если судить по занимаемой им площади, телосложением обладал вполне тщедушным, а потому с ним бы без труда справился и один человек… Если конечно допустить на миг, что человек способен на такое зверство.
Руководитель практики в бытность мою студентом, да и бригадир потом, говаривали, что я еще не раз за время службы удивлюсь, на какую жестокость способны люди, и не раз прокляну тот день, когда мне в голову пришла идея стать шерхом. Сегодня я впервые столкнулся с одним из тех случаев, о которых они говорили.
Не знаю, кому и чем не угодил покойный, но из всего выходило, что не угодил, да к тому же сильно. Я не был специалистом по анализу смерти, нам преподавали лишь азы этой сложной науки, а потому сказать о том, как быстро умер бедняга и сильно ли перед смертью мучился, я смогу не раньше, чем через седмицу после обнаружения тела — семь дней — это тот минимальный срок, который необходимо выдержать прежде, чем поднимать мертвеца и задавать ему вопросы, а потому законодательно ввели правило о том, что до получения более веских оснований датой смерти считать миг обнаружения покойного.
Но я и тогда уже мог сказать, что смерть несчастного не была легкой. Изуродованное лицо, на правой руке не хватает двух пальцев — видимо их отсекли, когда он защищался — вместо грудной клетки кровавое месиво, широкий след от ножа на горле, из приоткрытого рта… Я наклонился ближе, чтобы рассмотреть, что же именно торчит изо рта убиенного и едва не осквернил беднягу содержимым собственного желудка.
— Ну, по крайней мере стало понятно, зачем ему штаны спустили, — пробормотал я. — Надеюсь, хотя бы эту подробность несчастная вдова не успела рассмотреть.
Покрутившись еще какое-то время по стайнику, я подробно описал место преступления, прихватил с собой внушительного вида мясницкий нож, которым, по всей вероятности, и наносились удары, и вышел во двор в поисках жены усопшего. Снаружи мало что изменилось. Народ по-прежнему клубился и жужжал, будто стайка любопытных нектаринов[48], вдова Но, зябко кутаясь в пуховый платок, сидела у приоткрытого окна. Где-то плакал ребенок. Толстый брок[49] на крыльце лениво мыл перепонку между пальцами на задней лапе.
Подозвав к себе одного из праздно шатавшихся мужиков, я велел тому сбегать к храмовникам и предупредить, чтоб не смели к телу прикасаться без моего особого разрешения, а затем метнулся к градоначальнику.
— Я и сам к нему обязательно наведаюсь. Участка-то в ваших Красных Горах нет, но было бы неплохо, чтоб он прислал сюда трех-четырех мужичков, чтоб снесли убиенного в мертвецкий ледник… Ледник-то у вас, надеюсь, есть?
— Ледник есть, — улыбнулся мужик, продемонстрировав отсутствие доброй половины зубов, и почти сразу ускакал ленивой рысью в снежную даль.
Я же поднялся на крыльцо, намереваясь перекинуться еще парой слов со вдовой, и даже уже за ручку двери взялся, как за моей спиной загудела, заворчала волна народного недовольного удивления.
— Да быть этого не может! — пробасил кто-то мужским голосом, коротко вскрикнула и заплакала женщина, и почти сразу послышалось горестное:
— Уби-и-и-или, ироды!!
— Опять? — я тихо выругался сквозь зубы и с мрачным видом оглянулся. — Кого на этот раз?
Вот тебе и тихий городок, в котором и участок-то упразднили за ненадобностью. То сто лет ни одной насильственной смерти, то две за одно утро. И это я еще о банде мошенников молчу.
— Говорят, Папашу Мо, — ответил на мой вопрос один из мужиков. — Мол, кто-то видел, как лекарь кого-то в повозку грузил…
— Так, может, и не убили еще никого? — подал голос кто-то из толпы. — Что ты народ в панику вводишь?
— Да никого я не ввожу, чего прицепился? За что купил, за то продаю. Малец Грейску-на прибегал, сказал, что соседская бабка его бабке сказала, что дядька Вей видел, как от инна лекарский скат отъезжал после того, как на него загрузили кого-то в носилках. Уж и не знаю, с чего все взяли, что там обязательно покойник. Да еще и Папаша, долгих лет ему жизни.
«Значит, Папаша, — с мрачноватой ехидцей подумал я. — Не иначе как надорвался мужик… Шутка ли, единственный осеменитель на все Красногорье…» И тут же мысленно прикрикнул на себя: «Завидуешь, Кэйнаро?»
Задумался.
Нет, местному производителю девочек позавидовать, конечно, можно было, но я не завидовал. Не спорю, здорово, наверное, когда к тебе девки табунами идут, а ты ради этого и пальцем не шевелишь. И я бы, пожалуй, даже не отказался от такого волшебного свойства. Но одна составляющая этого уравнения не давала мне покоя: байстрюки. О будущих детях своих я, по большому счету, еще не задумывался, достаточно было и того, что я давно и прочно для себя решил: все они у меня будут рождены обязательно от любимой женщины. Чтобы как у деда с бабкой было, по-настоящему, а не как у родителей…
— Где хоть этот ваш Папаша живет? — нахмурившись, спросил я, но тут же передумал:
— Хотя нет. Кто-нибудь проводит меня к лекарю, раз жертву все равно туда увезли?
В маленьких городах, по старинной традиции, небольшую больничку лекари и маг-целители устраивали прямо при доме, отдавая под это дело либо крыло дома, либо флигель, зависело от того, насколько богат регион, городок или отдельно взятый лекарь.