Я сглотнул, забыв и про хищника, и про младенца и, кажется, даже про то, как меня зовут. И не то чтобы мне не приходилось видеть раньше обнаженные женские тела. Приходилось, и не раз, если без ложной скромности. И обнаженные, и полуобнаженные, и полуодетые, и в нижнем белье разной степени развратности, и вовсе без оного… Но вот эта вот картина: хрупкая фигурка в промокшей простой сорочке, на коленях, посреди простой деревенской кухни… Это было как взрыв маг-бомбы. Ба-абах!! И ты не знаешь, жив ты еще или уже умер.
— Моржья отрыжка! — повторила вдова. — Мыло в глаза попало…
— Мозя иська! — радостно повторил младенец и, зачерпнув воды в деревянный ковшик, плеснул ею прямо в скалящуюся пасть ряу.
— Ар-р-р-ау!! — взвыло чудовище и под довольный визг маленького паразита ударило хвостом по воде, окатывая несчастную вдову новой порцией розовой ароматной пены.
«Похоже, никто тут никого убивать не собирается», — подумал я, чувствуя, как губы расплываются в улыбке. И тут же, будто в противовес моим словам, вдова прорычала:
— Мор-ри!! Ну, ты у меня получишь!
— Ар-р-р-рау! — рыкнул один из самых страшных хищников королевства, на что ему угрожающе заметили:
— И ты тоже! — а сама при этом пытается стереть с лица мыло и болезненно морщится.
Бросив настороженный взгляд на мокрого ряу — это, может, для них он домашний питомец, а меня легко порвать может, и моргнуть не успею, — я сдернул со спинки высокого стула полотенце и протянул его девушке.
— Рей, солнце. Ты как нельзя вовремя, — благодарно всхлипнула она, прижимая к лицу ткань и изгибаясь так, чтобы развернуться в мою сторону. — Меня эти моржьи дети совершенно вымотали.
— Мозьи, — рассмеялся младенец.
— Р-ряу, — сказал ряу.
— Не знаю, кто такой Рей, — внезапно разозлившись, ляпнул я, — но я совершенно точно не он.
А в следующий миг молодая вдова на ногах. Щеки розовые то ли от смущения, то ли от злости, а в зеленющих глазах прямо-таки молнии сверкают. И главное, сорочка же белая, мокрая и почти совершенно прозрачная. Не полностью, но я успел рассмотреть и аппетитные холмики грудей с темнеющими кружками сосков, и манящую пупочную впадинку, и гладкий, судя по всему, полностью лишенный волос треугольник внизу живота.
С ума сойти до чего хороша!
Отчего у меня потемнело в глазах, и вспыхнула болью левая половина лица, я понял не сразу, а лишь тогда, когда боевая вдовушка хлестнула меня полотенцем во второй раз. Понимая, что за дело, я, сдаваясь, поднял руки вверх и торопливо отступил к двери.
— Пошел вон!! — рычала вдова.
— Мозья иська! — авторитетно соглашался младенец.
Ряу молчал, и это пугало больше всего.
— Я не нарочно, честное слово, — от ударов полотенца я не уворачивался, лишь прикрывал голову руками. Что я, дурак, чтобы уворачиваться, когда, во-первых, вроде как виноват, а во-вторых, тут такое зрелище открывается, что прямо глаз не оторвать.
— Просто я мимо шел, а тут сначала рычание, а потом крик… Ай! — попытался оправдаться я, а затем, плюнув на справедливость, перехватил девчонку за талию, прижал к себе спиной и тонкие запястья одной рукой перехватил. — Кто ж знал, что это ты так своих домашних купаешь? Прости.
— А ну отпусти меня! — потребовала не женщина — чистая фурия, а я краем глаза заметил, как ряу прижал уши, явно готовясь к прыжку.
— Обязательно отпущу, — заверил я. — Только хищника своего успокой, а то он у тебя какой-то нервный.
— Проклятье, — она выругалась сквозь зубы и уже более спокойным голосом потребовала:
— Отпусти. И отвернись, наконец, морж…
— Иська!! — прокричал младенец и шлепнул ладонями по водной глади, выплескивая очередную порцию ароматной пены на пол.
Я хмыкнул и, выпустив женщину из рук — не без сожаления, надо сказать, — отвернулся.
— Теперь-то хоть скажешь, как тебя звать, воительница?
— Эри, — без особой охоты ответила девушка. Недовольно заворчал ряу, захныкал ребенок. — Воду сольешь в канаву, пока я Мори одену?
— Солью, — я кивнул, краем глаза отмечая на вешалке для одежды в точности такой же треух, каким меня не далее как час назад одарил герлари Рой. — А этот Рей, за которого ты меня приняла, он кто?
— Он моя сестра, — ответила вдова. — И воду на дорожку не расплескай. Обледенеет — мы потом костей не соберем.
Негромкий щелчок дверного замка сообщил мне о том, что вдова с ребенком скрылись во второй половине дома и, оглянувшись, я с радостью отметил, что ряу они тоже с собой забрали.
— Сестра — это хорошо, — пробормотал я, бросил последний придирчивый взгляд на одежную вешалку и, насвистывая незатейливый мотивчик из недавно вышедшей в свет и уже успевшей стать страшно популярной оперетты, взялся за стоявшие у печки деревянные ведра.
Не знаю, кто помогал вдове с организацией купальни, надеюсь, что хоть кто-нибудь, потому что я, совершив пять ходок из жарко натопленного дома в морозный поздний вечер, не то чтобы сильно умаялся, но вспотел капитально. А ведь я не был хрупкой барышней с тонкими изящными ручками и на занятиях по физподготовке, бывало, и не такие нагрузки переживал.
Избавившись от воды, я перевернул лохань на бок, развернув ее внутренностями к огню, чтобы быстрее сохла, а сам закатал рукава и, подхватив кусок мешковины, небрежно брошенный на край шестка, взялся за лужи. За этим занятием меня вдова и застала.
— Ого! — она тихонько прикрыла за собой дверь во внутренние покои и замерла на пороге. — Глазам своим не верю!
— Что такое? — проворчал я, коротко глянув на нее снизу вверх.
— Никогда не видела, чтобы мужчина по собственной воле пол мыл, да еще и без швабры, собственными белыми ручками.
— Не такие уж они у меня и белые, — хмыкнул я, выкручивая тряпку над ведром, — а со шваброй пол вымыть любой дурак может. Это я тебе как человек, не один год в казармах поживший, говорю.
Она кивнула и задумчиво выправила из-под воротника простенького домашнего платья темные от влаги пряди волос. Одно движение — вообще ни морга не эротичное — и я был вынужден признать, что я извращенец, потому что у меня опять встало. По-моему, я даже покраснел, не зная, что делать, то ли половой тряпкой прикрываться, то ли на улицу вновь бежать, чтобы проветрить мозг и… второй мозг тоже. Замер в дурацкой позе посреди кухни и как дебил слюни пускал, следя за тем, как Эри-на-Мо или как там ее по мужу, ловко перебирая пальчиками, собирает волосы в косу.
— У тебя на шее пятно какое-то, — сообщил я внезапно осипшим голосом.
Эри, испуганно ахнув, забыла про косу и прижала руку к горлу, а я нахмурился, что-то смутно припоминая.
— Что у тебя там?
— Ничего.
— Не ври, я же видел, что что-то есть!
Бросив тряпку на пол, я вытер мокрые ладони о брюки и шагнул к девушке.
— Покажи!
— Ну, на! На! Смотри! — процедила она сквозь зубы и, отбросив косу за спину, убрала руку. — Доволен?
— Что это?
Я осторожно дотронулся пальцем до странного наполовину стертого рисунка. Не татуировка, а будто кто-то краской на коже, прямо в ямочке между ключицами, пытался какой-то символ изобразить. Или иероглиф. Или…
— Это руна, что ли?
Эри вполне ожидаемо промолчала, а я лишь удивленно головой качнул.
— Тоже муж научил?
— Тоже, — буркнула она. — Насмотрелся?
Вообще-то, нет.
Вообще-то, смотрел бы и смотрел. И трогал бы не только кончиками пальцев, но губами и языком. Потому что на ощупь кожа оказалась такой же нежной и теплой, как мне и представлялось. Потому что вмиг покрылась мурашками, стоило мне лишь прикоснуться. Ее хотелось не просто целовать. Ее вылизывать хотелось, втягивать в рот и прижимать зубами, оставляя совершенно однозначные, страстные отметины, дурея от сносящего крышу аромата желанной женщины.
Я прокашлялся и, еще раз проведя по контуру рисунка, ответил:
— Что она означает, скажешь?
Эри настороженно заглянула мне в глаза и, торопливо стирая остатки руны, неуверенно соврала:
— Так, ерунда. От боли в горле.
— Понятно, — я сделал вид, что поверил, и мы неловко замолчали. Ну, то есть вдова-то молчала неловко, а я, например, очень вполне себе хорошо молчал. Ловко. Потому как, во-первых, она рядом, так близко, что если наклониться чуть ниже, можно почувствовать ветерок ее дыхания, а во-вторых, как я уже говорил, пахло от нее до невозможности хорошо. Так вкусно, что хоть ложкой воздух ешь.
«А вот интересно, — мелькнула шальная мысль, — как она отреагирует, если я ее сейчас возьму и…»
— Ты пришел-то зачем, полотер со стажем? — внезапно проговорила Эри, вырывая меня из мечтаний и отступая на несколько шагов к столу. Почувствовала мое настроение? Боится? — Уж точно не для того, чтоб помочь мне ребенка выкупать.
— Зачем-зачем? Затем, что надо было, — проворчал я раздраженно, потому как ответить что-то более внятное был не в состоянии: особого повода для визита я так и не придумал. Возможно, потому и не стал сразу входить, а стоял, подслушивая, под дверью. Взял ведро с грязной водой и вышел во двор, а когда вернулся, Эри уже убрала на место половую тряпку и теперь суетилась над чайничком с медом.
— Про родителя слышала уже? — грубовато спросил я, оттесняя девушку от стола. Пусть мне что хотят говорят, но мед женщины варить не умеют. Моча у них получается вместо меда. Горячая, не спорю, но сладкая как морг знает что и совершенно неудобоваримая.
Эри вздохнула и тихонечко села на краешек стула.
— Да я как бы рядом была, когда его прихватило. Я и Рейка. Рейя. Сестра моя.
— Тот самый Рей? — брякнул я и неловко замолчал. Что вообще принято говорить в таких случаях? Сочувствие какое-то проявлять? Соболезновать? Так вроде как рано. Папахен же не окончательно скопытился, да и Эри, как я еще в Храме понял, особо нежных чувств к нему не питала. Но как-то отреагировать на слова девушки все-таки стоило, поэтому я добавил в мед немного полынной настойки и спросил:
— И? Как вы теперь?
— Нормально, — Эри пожала плечами. — Поначалу-то, конечно… испугались, а потом уже, как в себя пришли, за лекарем побежали. Ну, он к себе Папашу и забрал.