— Грозный какой, — она закудахтала, давясь безумным смехом. — А если не буду? Не скажу ни слова, хоть ты тресни…
Я наклонился к ее лицу и тихо выдохнул:
— А я верну того, кто мучил тебя минуту назад. И если ты думаешь, что он, разобравшись с тобой, успокоится, то я тебя обрадую. Он после тебя на детишек твоих переключится…
Она позеленела от страха и поджала губы.
— Так что бери верхнюю одежду, шубу там… не знаю, что у тебя… и поднимайся. До весны в остроге посидишь, a там уж с тобой королевский суд разбираться будет.
На улице, к огромной моей радости, никого не было. Уж и не знаю, что бы я стал делать, если бы любопытные красногорчане по своей привычке заполонили улицы городка, засыпая меня бесконечными вопросами.
Мы вышли на крылечко, я осмотрелся, а Азали потянулась было повесить на двери замок, но в последний момент равнодушно махнула рукой и спрятала ладони в карманах тулупа. Я покосился в сторону преступницы. Вид у нее был жалкий: бледная, опухшая от слез, губы искусаны, волосы неопрятными космами торчат из-под криво повязанного платка…
Мы уже подходили к площади, когда я не вытерпел и все-таки задал вопрос, который волновал меня больше всего:
— С чего ты вообще взяла, что Эри пойдет замуж за твоего урода? А?
— Неправда, он не был уродом! — возмутилась женщина истово, даже кулаки сжала, но я лишь фыркнул и качнул гудящей от усталости головой: все-таки не спал целую ночь, да и день выдался не из спокойных. А когда я вообще спал в последний раз? Чтобы нормально, а не урывками? Не помню…
— Именно уродом и был, — сжал зубы я. — Или ты думаешь, все эти женщины с ним по доброй воле? Как же, держи карман шире! Уж на то, чтобы выяснить, что он был моржьим шантажистом, у меня мозгов хватило… Проклятье! — поскользнувшись, я чуть не упал, но Азали моей неуклюжести, похоже, даже не заметила. — И вдова Мо к нему тоже не по доброй воле шла.
В то, что Эри спала с покойным помощником Папахена, я отчаянно отказывался верить.
— Врешь ты все! — женщина вспыхнула и заскрежетала зубами от ярости. — Они сами на него вешались! Сами! Бегали в квартиру эту проклятущую косяками… Уж я-то знаю! А вдовушка эта пришлая чаще всех…
— Почему пришлая? — до безумия хотелось спросить, с чего она решила, что чаще всех, но я все равно спросил о другом.
— А я знаю? Оки ее так называл, ну и я вслед за ним… А ты и вправду что ли не веришь, что зазноба твоя под моим мужиком побывала? Напрасно. Ты мне верь, господин Рити-на, на что мне тебе врать? Мне терять теперь нечего… Глубинные! Что ж я наделала-то, а? Как же теперь? У меня же дети…
— Раньше думать надо было, — нахмурился я и перевел взгляд на окна особняка градоначальника. Надо же, а я и не заметил, как мы до места дошли…
В тени ворот месила снег какая-то темная фигура, я прищурился, чтобы рассмотреть, кто бы это мог быть, и неуверенно окликнул:
— Ной?
— Нет, хозяин. Это всего лишь я. Помочь?
Сил на то, чтобы злиться уже не было: я их все, по всей вероятности, на нагрев ванн, чтение дневника и усмирение мстителя потратил. Тряхнул головой, чувствуя, как по позвоночнику стекают струйки холодного пота, и… И, в общем, хреново мне было. Очень.
— Помоги, — скорее обреченно, чем устало, согласился я. Все равно от него не отделаться. Уж если Рой решил помочь, то лучше с ним не спорить. — Ноя найди, путь он ее проводит, куда надо…
— Точно? — герлари сумрачно посмотрел на мою арестованную, и я внезапно понял… Нет, не понял. Почувствовал на каком-то интуитивном уровне, что мне даже говорить ничего не надо, достаточно лишь моргнуть, и Рой так позаботится об этой поджигательнице и убийце, что вспоминать о ней впредь уже не придется.
— Определенно, — я ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Да что такое-то? — Ее судить будут. Я этого хочу.
— Ну, раз хотите, — Рой пожал плечами и с брезгливым выражением лица подхватил вдову Оки-са-Но под ручку, — тогда, конечно, все так и будет. Уж я прослежу.
И вот странное дело, но после его слов меня охватило чувство небывалого спокойствия. В голове мелькнула вдруг совершенно внезапная по своей абсурдности мысль: «Ну, раз Рой обещает, можно больше не беспокоиться»… И я выдохнул. Впервые за две седмицы, честное слово.
— Ну, вот и чудненько, — вместе с облегчением душевным появилась весьма физическая тяжесть на плечах. — Ты ее там устрой. Как следует… А я пока…
— Поспать бы вам, хозяин.
— Угу, — махнув на прощание рукой, я вошел в дом через парадный вход и, шумно втянув в себя воздух, застыл посреди холла.
Дома было жарко натоплено, и от этого тепла убаюкивающе путались мысли, а кровь в голове, наоборот, шумела и требовала, чтобы я немедленно пошел к Эри и выяснил, с чего это вдруг она вздумала мне врать о том, что никогда не бывала в квартире покойного, тогда как его вдова совершенно определенно настаивала на обратном:
— Да я своими глазами видела, как эта корька недоделанная туда вошла! В штаны еще вырядилась, мерзавка. Тьфу! Смотреть противно было, хуже гитарок из Веселого Дома.
— Вот кстати, да, — бормотал я, поднимаясь по лестнице на третий этаж. — Почему какие-то там Азалии видели мою женщину в неприличных штанах, а я до сих пор нет? Непорядок… Хочу неприличные штаны. И вообще.
— Женщина! — рявкнул, ввалившись на лестничный пролет верхнего этажа, и чуть не рухнул сраженный громкостью собственного голоса. — Эри! Иди сюда сей же час! Я тебя допрашивать буду!
— Что будешь делать? — она показалась на пороге своей гостиной, и я, чтобы не улыбнуться самой идиотской на какую только способен улыбкой, нахмурился.
— Допрашивать. По всей строгости закона.
Она вскинула бровь и, оглянувшись назад, что-то негромко произнесла.
— Что ты там шепчешь? Внятнее говори!
— Я говорю, чтобы ты не кричал, — ответила она, выходя в коридор и закрывая за собою дверь. — Я только что Мори уложила… Кэй, ты себя хорошо чувствуешь?
Взволнованно хмурясь, она посмотрела на меня, и я поторопился с ответом:
— Да лучше всех! Я ж только что два преступления раскрыл… Кстати, у меня к тебе серьезный разговор, рыба моя. Про этого… про покойника. Как его? Из головы вылетело…
— Оки-са-Но? Кэй, ты пьян, что ли? — Эри вдруг оказалась близко-близко, зачем-то принюхалась к моему дыханию и вдруг прижала прохладную ладонь к моему лбу, — да у тебя жар!
— Не заговаривай мне зубы, — буркнул я и переместил ее запястье поближе к своему рту. — У тебя с ним что-то было? Он тебя заставил, да? Узнал, что Мори незаконнорожденный и шантажировал? Я убью его!
Зачем я все это ей говорил — неясно. Про Мори опять-таки… «А что если она сейчас у тебя спросит, с чего ты взял про незаконнорожденность? Что врать станешь?» — шепнул внутренний голос, и я не на шутку перепугался, но Эри ни о чем таком спрашивать не стала. И, откровенно говоря, в другое время меня это обязательно бы напрягло, но не в тот момент. В тот момент меня несло. И, я бы даже сказал, уносило. И откуда взялась эта уносящая меня в неведомые дали волна, я не имел ни малейшего предположения.
— Он уже и так мертв, глупый, — мягко проговорила Эри, а я от того, каким нежным голосом она произнесла слово «глупый», вновь заулыбался, как идиот. — И ничего не было. Правда. Пойдем, я тебя уложу… Ты же на ногах не стоишь!
— Не соблазняй, — проворчал беззлобно, позволяя трогательной в своей заботе Эри увлечь себя вдоль по коридору в сторону спальни. — Я просто вымотался.
— Я вижу.
— И ты мне все равно не отвертишься от серьезного разговора.
— Не отверчусь.
Как попали в комнату, не помню. Вот вообще. Казалось бы, вот только что мы шли по мягкой ковровой дорожке, и Эри так ласково, так интимно обнимала меня за талию, а в следующий миг я уже сижу на кровати, и самая желанная в мире женщина с решительным видом стаскивает с меня рубаху со словами:
— Кэй, ну, пожалуйста! Не упрямься!
— И в мыслях не было, — с предельной искренностью выдохнул я и прижался губами к манящей ложбинке, видневшейся в развале домашнего платья. От ее кожи пахло свежестью цветочного мыла, а на вкус она была, как мед из поздних цветов чамуки: сладкая до головокружения и пьяная. И эти веснушки… Отведя ткань, я освободил чуть больше места для маневров и потерся щекой о выступающие над декольте мягкие полукружья.
— Кэй? — севшим голосом выдохнула Эри. — Что ты делаешь?
— М?
Я вскинул голову и заглянул ей в лицо. Рот приоткрыт, на щеках румянец смущения — или возбуждения? — а зеленые глаза просто завораживают своим сиянием.
— Эри, — прошептал и потянул девушку на себя, заваливаясь назад и позволяя ей упасть сверху.
— Кэй, перестань? — не возмутилась, не воспротивилась и даже не попросила, а скорее спросила она. У меня или у себя? И о чем?
— Эри, — перевернулся, подмяв ее под себя, и признался:
— Тебе совершенно не подходит это имя. Оно на тебе как одежка с чужого плеча: и вроде по размеру, а не твое.
— Правда? — она улыбнулась и неуверенно опустила руку мне на плечо. Подрагивающие пальчики коснулись шеи, и я тут же переместил их чуть ниже, к яремной ямке.
— Да, — прошептал, свободной рукой вытаскивая шпильки и освобождая шелковую волну волос. — Эри — красивое имя, я не спорю, но в переводе с вэлльского оно означает «вода в горном весеннем ручье». Понимаешь? У такой девушки глаза никак не могут быть зелеными, только голубыми. Это я тебе говорю.
— Да? — она слушала так внимательно, с таким удивленным, плохо скрываемым восторгом на лице, что я улыбнулся.
— А у тебя они зеленые. Разве вода в горном ручье бывает зеленой? Да никогда! Скорее в море. Нет, ты не вода. Ты звезда. Звезда, отражающаяся в ночной глади моря.
— Ш-што? — она изумленно дернулась и срывающимся голосом переспросила:
— Как ты меня назвал?
— Эстэри, — шепнул я. — У ильмов есть такое имя. Я знаю, мою прабабку так звали.
И повторил, скользя пальцем под нежным подбородком, приподнимая лицо для поцелуя: