– Зачем вы об этом спрашиваете? Цао Цао мятежник, восставший против правящего дома Хань.
– Вы заблуждаетесь, – перебил его Се Цзун. – Судьба Ханьской династии решена. Цао Цао владеет двумя третями Поднебесной; все именитые люди склоняются на его сторону, один только Лю Бэй пробует с ним бороться! Ведь это все равно что пытаться яйцом разбить камень!
– Ваши кощунственные слова, Се Цзун, показывают, что вы не почитаете ни отца, ни государя! – сердито произнес Чжугэ Лян. – Для людей, рожденных в Поднебесной, верность Сыну неба и послушание родителям – крепкие корни, на которых держится все их достоинство! И если вы подданный Ханьской династии, ваш долг дать клятву уничтожить всякого, кто изменит своему государю! Только таким путем должен идти верноподданный! Предки Цао Цао пользовались милостями Ханьского дома, а сам Цао Цао и не помышляет о том, чтобы отблагодарить за добро. Наоборот, он думает о захвате престола! Вся Поднебесная возмущена этим, а вы полагаете, что это угодно Небу! Замолчите, я не хочу больше вас слушать!
Лицо Се Цзуна залилось краской стыда. Ему нечего было ответить Чжугэ Ляну.
– А достоин ли Лю Бэй меряться силой с Цао Цао? – подал голос Лу Цзи. – Ведь Цао Цао – потомок первого министра Цао Цаня. Он держит в страхе Сына неба и от его имени повелевает князьями. Правда, Лю Бэй называет себя потомком Чжуншаньского вана, но нет тому никаких доказательств. Все считают его циновщиком и башмачником…
Чжугэ Лян смерил Лу Цзи взглядом и засмеялся:
– Скажите, не тот ли вы Лу Цзи, который прятал за пазуху мандарины во время пира у Юань Шу?[85] Сидите же смирно и слушайте, что я скажу вам! Вот вы говорите, что Цао Цао – потомок Цао Цаня. Значит, он тоже подданный ханьского государя. А он притесняет государя и чинит произвол, выказывая тем самым непочтение не только к Сыну неба, но и к собственным предкам. Лю Бэй же – благородный потомок государя, и государь в соответствии с родословной записью пожаловал ему титул! Как же вы смеете говорить, что нет доказательств? А в том, что Лю Бэй плел циновки и торговал башмаками, нет ничего зазорного. Как известно, великий государь Гао-цзу начал свою деятельность начальником волости! Вы рассуждаете наивно, как ребенок, и недостойны вести беседы с великими учеными.
Лу Цзи сразу осекся, и тотчас же заговорил Янь Цзюнь:
– Говорите вы убедительно, но рассуждаете неверно, и дальнейший спор, я полагаю, бесполезен. Хотелось бы мне только узнать, какие классические книги вы изучали?
– На это я вам отвечу, – сказал Чжугэ Лян. – Философы-начетчики всех времен вечно ищут цитаты, выдергивая из текстов отдельные фразы, но дел вершить не умеют и тем более неспособны помочь процветанию государства. В древности И Инь [86] был землепашцем в княжестве Синь, Цзян Цзыя [87] занимался рыболовством на реке Вэй, а взять, к примеру, Чжан Ляна, Чэнь Пина, Дэн Юя и Гэн Яня [88] – все это были люди незаурядные, талантливые. Скажите же, каким классическим канонам они следовали, каким писаниям подражали? Может быть, вы уподобите их тем книжным червям, которые всю жизнь проводят за кистью и тушечницей, вдаваясь в непонятные рассуждения, и своими литературными упражнениями лишь понапрасну изводят тушь?
Янь Цзюнь опустил голову и умолк.
– Может быть, вы и сами любите только громкие фразы и не обладаете даже сотой долей учености? – раздался чей-то насмешливый голос.
Это сказал Чэндэ Шу из Жунани, и Чжугэ Лян, смерив его взглядом, спокойно заметил:
– Вообще, ученые-философы делятся на людей благородных и низких. Ученый из людей благородных верен своему государю, любит свою страну, борется за справедливость, ненавидит всяческое зло и действует в соответствии с требованиями времени. Имена таких людей живут в веках. Ученый же из людей низких может быть только книжным червем. Его единственное занятие – каллиграфия. В юности он сочиняет оды, а когда голова его убелится сединами, пытается затвердить наизусть классические книги. Тысячи слов бегут из-под его кисти, но в голове у него нет ни единой глубокой мысли. Вот, например, Ян Сюн – он прославился своими сочинениями, но склонился перед Ван Маном и кончил свою жизнь, бросившись с башни [89]. Таковы ученые-конфуцианцы из людей низких. Пусть они сочиняют оды по десять тысяч слов в день, какая от них польза?
Чэндэ Шу нечего было возразить. А Чжугэ Лян на вопросы отвечал без запинки, приведя всех в замешательство. Вдруг вошел какой-то человек и сердито сказал:
– Что болтать попусту? Чжугэ Лян – мудрец нашего века, а вы пытаетесь поставить его в тупик своими вопросами! Это неуважение к гостю. К тому же нашли время спорить! Армия Цао Цао подходит к нашим границам.
Все взоры обратились к вошедшему. Это был не кто иной, как Хуан Гай из Линлина. Он служил в Восточном У и ведал войсковым провиантом.
– Я слышал, что лучше помолчать, чем говорить впустую, – сказал Хуан Гай, обращаясь к Чжугэ Ляну. – Зачем вы спорите с ними, вместо того чтобы все свои драгоценные речи высказать прямо нашему господину?
– Эти почтенные люди не знают положения дел в Поднебесной, потому и задавали мне вопросы, – сказал Чжугэ Лян. – Пришлось объяснять!
Хуан Гай и Лу Су через средние ворота повели Чжугэ Ляна к Сунь Цюаню, который после приветственных церемоний пригласил Чжугэ Ляна сесть.
Гостю поднесли чай.
– Я много слышал от Лу Су о ваших талантах, – заговорил Сунь Цюань, – и счастлив, что наконец встретился с вами. Прошу вас, удостойте меня своими советами! Недавно вы помогли Лю Бэю разбить войско Цао Цао в Синье и, конечно, должны знать положение дел в стане врага.
– Что вы! Разве мог Лю Бэй с малочисленной армией, при нехватке провианта долго удержаться в таком захудалом городишке, как Синье!
– Ну а как велика армия Цао Цао?
– Если считать пеших воинов, конницу и флот, наберется много сотен тысяч.
– Нет ли тут обмана? – усомнился Сунь Цюань.
– Никакого! Посчитайте сами: когда Цао Цао шел на Яньчжоу, у него уже было более двухсот тысяч воинов, набранных в округе Цинчжоу; когда он усмирил Юань Шао – прибавилось еще пятьсот – шестьсот тысяч; да триста – четыреста тысяч он набрал в Чжунъюани. Недавно он присоединил двести – триста тысяч воинов округа Цзинчжоу. Сколько всего получается? Я не хочу называть точную цифру, чтобы не переполошить цзяндунских военачальников.
При этих словах Лу Су, стоявший рядом с Чжугэ Ляном, побледнел и бросил на него многозначительный взгляд.
– Сколько же у Цао Цао военачальников? – спросил Сунь Цюань.
– Умных и способных – одна-две тысячи, не больше, – ответил Чжугэ Лян.
– А как вы думаете, какие планы у Цао Цао теперь, после того, как он покорил чуские земли?
– Надо полагать, он замышляет поход против Цзяндуна. Иначе зачем бы ему строить укрепления вдоль Янцзы и готовить боевые суда?
– Прошу вас, посоветуйте, воевать мне с ним на воде?
– Я, конечно, мог бы кое-что вам сказать, но, боюсь, вы не пожелаете слушать, – отвечал Чжугэ Лян.
– Говорите! Говорите! Мне не терпится узнать ваше высокое мнение! – произнес Сунь Цюань.
– Хорошо, слушайте! В Поднебесной давно началась великая смута. Вам следовало бы как можно скорее поднять свои войска и вместе с Лю Бэем, который соберет людей к югу от реки Хань, начать битву против Цао Цао за власть в Поднебесной. Подсчитайте свои силы и решайте! Если вы с армиями земель У и Юэ можете бороться против Цао Цао, то немедля порвите с ним всякие отношения. Если же нет – последуйте совету мудрых мужей; сложите оружие, повернитесь лицом к северу и служите этому злодею!
Не давая возможности Сунь Цюаню возразить, Чжугэ Лян продолжал:
– Я знаю, в душе вы продолжаете сомневаться! Решайте же скорее! Дело спешное – через день будет поздно, нагрянет беда!
– Если действительно все обстоит так, как вы говорите, то почему же Лю Бэй не покорился Цао Цао? – спросил Сунь Цюань.
– Вы помните, как в древности Тянь Хэн, знаменитый богатырь из царства Ци, защищал справедливость и не посрамил себя? – промолвил Чжугэ Лян. – А Лю Бэй – потомок императорского дома, таланты и храбрость его известны всей Поднебесной, все взирают на него с любовью. Правда, успеха в делах он пока не добился, но на то воля Неба! И все же он не покорится!
При последних словах Чжугэ Ляна Сунь Цюань изменился в лице, гневным движением подобрал полы одежды и удалился.
– Зачем вы это сказали? – упрекнул Чжугэ Ляна Лу Су. – Счастье, что господин наш великодушен и не наказал вас! Но ваши слова сильно его задели.
– Ну что за обидчивый человек! – воскликнул Чжугэ Лян. – Я придумал план, как разгромить Цао Цао, а он и спрашивать меня ни о чем не стал! Не навязываться же мне со своими советами!
– Если у вас действительно есть план, я упрошу князя выслушать вас.
– Несметное войско Цао Цао – муравьиная куча, не больше! – воскликнул Чжугэ Лян. – Стоит лишь поднять руку, и оно будет повергнуто в прах!
Лу Су направился в покои Сунь Цюаня. Тот все еще был раздражен.
– Вот как оскорбил меня ваш Чжугэ Лян! – сказал он Лу Су.
– Я упрекнул его в этом, а он улыбнулся и заметил, что вам не следует быть таким обидчивым, – ответил Лу Су. – У Чжугэ Ляна есть план, но он не стал вам о нем рассказывать, потому что вы не просили…
– Значит, у него есть план? – Гнев Сунь Цюаня сменился радостью. – А я-то, неразумный, едва не испортил великое дело!
И Сунь Цюань вместе с Лу Су вернулся в зал.
– Простите меня! – произнес Сунь Цюань. – Я незаслуженно вас обидел.
– Я тоже был невежлив. Надеюсь, и вы меня простите, – сказал Чжугэ Лян.
Сунь Цюань пригласил Чжугэ Ляна в свои покои, где было приготовлено вино. Они выпили по нескольку кубков, и Сунь Цюань заговорил первым: