Аня вздрогнула и покраснела до корней волос. Это было первое замечание за всю её жизнь.
ФОТОГРАФИЯ В «ПИОНЕРЕ»
Большие круглые часы над улицей показывали без десяти два.
Аня прошла арку с помойкой, вошла во двор. Перед ней был её дом.
«И чего я так обрадовалась, когда её ко мне посадили? — думала Аня. — Ведь это же прямо ужас какой-то! Она же мне теперь учиться не даст!»
Аня открыла дверь, вошла в квартиру.
В доме пахло мастикой. Пол в прихожей блестел как зеркало.
Маленькая лохматая Чапка прыгала и крутилась вокруг Ани. Но сегодня Ане было не до Чапки.
— Уйди, Чапка! — сказала она. — Не мешай раздеваться!
Аня повесила шубку на вешалку в стенном шкафу и направилась в комнату. Там, стоя перед зеркалом, она стянула через голову школьное платье и через минуту, уже в мамином халате, шла на кухню греть обед.
«Из-за неё я четвёрку получила! — думала она, ставя на огонь кастрюлю с супом. — Как я маме о четвёрке скажу? И замечание это ужасное… При всех!.. Каждый слышал, как Сергей Фёдорович сказал: «Залетаева, я тебя не узнаю!» И всё из-за неё, из-за этой новенькой!»
Аня глядела в окно. За её спиной булькал суп.
Аня вздохнула, налила суп в тарелку…
И тут зазвенел звонок.
Аня подскочила на месте и чуть не опрокинула тарелку с супом, а Чапка бросилась к дверям и залилась пронзительным лаем.
«Кто это может быть? — подумала Аня. — Мама никогда так рано с работы не возвращается».
— Анюточка! — услышала она из-за двери. — Ты что там возишься? Открывай скорее!
И через минуту в прихожую вбежала Ирина Васильевна Залетаева. Вид у неё был взволнованный, глаза блестели, из-под меховой шапочки выбивались волосы.
Она кинула пальто на табуретку в прихожей, бросила шапку на книжную полку, чего раньше никогда не делала, и принялась изо всех сил обнимать, тискать и тормошить оторопевшую от неожиданности дочь.
— Анюточка, милая, поздравляю тебя, поздравляю! — кричала Ирина Васильевна. — Красавица ты моя! Умница! Прелесть!..
— Мама, в чём дело? Что произошло?
— Что произошло? Сейчас ты всё узнаешь! Сейчас, сейчас, одну минуточку…
Ирина Васильевна схватила свою чёрную кожаную сумку и вытащила оттуда другую сумку, капроновую, жёлтенькую и вынула из этой капроновой жёлтенькой сумки какой-то журнал в ярко-синей обложке и замахала им в воздухе.
— Пляши, Анька! — крикнула она и стала быстро-быстро перелистывать журнал. — Вот! Гляди!
С белой журнальной страницы смотрит на Аню Залетаеву девочка в школьной форме.
Смотрит строго, ничуточки не улыбается.
Волосы у неё причёсаны на прямой пробор. Лоб круглый. Глаза чёрные, большие. И очень белый воротничок.
Мама родная, да это же сама Аня! Ну конечно, сама Аня Залетаева. А для тех, кто этого не знает, написано чёрным по белому:
«Аня Залетаева, ученица 512-й школы, староста класса».
— Ох! — только и выдохнула Аня.
Никак не ожидала она, что тот человек в кожаном пиджаке, который приходил к ним в школу и фотографировал её среди прочих учеников, вдруг сделает такую огромную, такую замечательную фотографию! И что напишут под этой фотографией:
«Аня Залетаева, ученица 512-й школы, староста класса».
Целых пять минут стояла и смотрела Аня на свою фотографию.
А Ирина Васильевна тем временем выгружала из сумки апельсины, копчёную рыбу и шоколадные конфеты. Она вытаскивала из холодильника консервированный клубничный компот и вишнёвую наливку. И накрывала на стол. И бежала на кухню ставить чайник. И звонила на работу своей подруге Тамаре Никитиной, чтобы та немедленно ехала к ним! Ведь не каждый день печатают в журналах Анечкину фотографию!
— Представляешь, сижу я на работе, — рассказывала Ирина Васильевна, — и вдруг вбегает Клавдия Ивановна, наша киоскёрша. «Ирина Васильевна, говорит, вы ещё не видели?..» — «Что, говорю, не видела?» А уже все наши в отделе головы подняли. А Раиса Николаевна даже вскочила… А Клавдия Ивановна говорит: «Вы, говорит, Ирина Васильевна, плохо за печатью следите! А между прочим, в журнале «Пионер» фотография вашей дочери помещена». Ой, что было! Ты не представляешь, как меня все поздравляли… Я на радостях двадцать номеров купила. Всем подарила по номеру. Пусть знают, какая у меня дочка замечательная!
Когда на следующий день Аня Залетаева пришла в школу, то в школе только и разговоров было, что об её фотографии в журнале «Пионер».
— Счастливая! — сказала ей Вера Пантелеева. — Теперь про тебя весь Советский Союз узнает!
— Ещё бы! — сказал Фёдоров. — За границей, между прочим, тоже узнают. Там наши журналы продаются.
— Ой, Аня, — сказала ей новенькая Одуванчикова, — ты такая вышла красивая, просто ужас! Ты на фотографии даже лучше, чем Галина Польских, честное слово!
И только Гвоздева и Собакина делали вид, что всё это их нисколечко не интересует. И Гвоздева даже во всеуслышание сказала Собакиной:
— Подумаешь, в «Пионере» её напечатали! Меня, может, в «Огоньке» однажды чуть не напечатали. Я сама не захотела…
А Собакина добавила:
— Теперь совсем развоображается!
ПЛАН ТОСИ ОДУВАНЧИКОВОЙ
В квартире Одуванчиковых стоял чад.
Бабушка Фёкла Матвеевна Одуванчикова жарила рыбу.
Её любимая внучка, пятиклассница Тося, сидела за квадратным кухонным столиком, покрытым голубой клеёнкой с грушами и помидорами, и, обхватив лицо руками и глядя в окошко на облака, ныла:
— Бабушка, ну-у, ба-а-бушка…
— Чего тебе? — говорила Фёкла Матвеевна. Она лила в сковородку подсолнечное масло, и масло, оглушительно шкворча и скрежеща, брызгало в глаза Фёкле Матвеевне и сердило её.
— Ба-а-бушка… — ныла Тося. — Ну почему, почему она на меня никакого внимания не обращает?
В ответ раздавалось яростное шкворчание масла, синий чад расплывался по кухне и, извиваясь, медленно выползал в форточку.
— Бабушка, — ныла Тося, — ну, ба-а-бушка… Ну, я так хочу с ней подружиться!
— Вот и подружись! — сердито говорила бабушка. Она переворачивала ножиком рыбу на сковородке, рыба разваливалась на куски, а Тоська всё ныла и ныла под боком.
— А она не хочет. Я хочу, а она не хочет…
— Не хочет — и не надо, насильно мил не будешь. Чего ты к ней привязалась? Что у тебя, подружек мало?
— Да ты не представляешь, как она мне нравится! Она такая красивая! Даже не хуже, чем Галина Польских!
— Дело какое — красивая! — сказала бабушка. — Человек был бы хороший…
— Ой, бабушка, да ты знаешь, какой она хороший человек! Совершенно не понимаю, за что её Гвоздева с Собакиной «классной доской» прозвали! Никакая она не «классная доска»! Она просто очень серьёзная. И она у нас самая лучшая отличница! Вот погляди, никого в журнале «Пионер» не напечатали, а её напечатали. Ну как мне сделать, чтобы она на меня внимание обратила?.. Ты представляешь, я ей что-нибудь начну рассказывать, а она так голову повернёт, так посмотрит на меня… И я даже не знаю, что дальше сказать. По-моему, ей всё не интересно, что я говорю. Про кино рассказываю — не слушает. Про артистов — тоже не слушает. Ну, бабушка, ну про что мне такое ей рассказать, чтобы она меня слушала?
— Да про что ж ты ей можешь рассказать, круглой-то отличнице? — сказала бабушка, роясь в шкафу и вытаскивая кухонное полотенце. — Ведь она небось столько книжек прочла! А тебя попробуй за книжку усади! Только и знаешь, что телевизор глядеть целыми днями!
— Она такая гордая, — сказала Тося, не обращая никакого внимания на сердитые бабушкины слова. — Я её пирогом угощала — отказывается. Нинка Кошкина никогда не отказывалась… Бабушка, ну что мне придумать, чтобы она со мной подружилась?
Фёкла Матвеевна взмахнула кухонным полотенцем. Видно, терпению её пришёл конец.
— Сама думай, не маленькая! — сказала Фёкла Матвеевна. — У меня и своих дел полно…
Тогда Тося направилась к телефону, чтобы позвонить закадычной подружке Нинке Кошкиной и поделиться с ней своими горестями. Но только она подняла трубку, как вдруг одна хорошая мысль пришла ей в голову.
Она вспомнила про фламастеры. Про те самые фламастеры, которые дядя Коля привёз ей из Японии. Они были очень красивые. Они лежали в лакированной красной коробочке. По бокам у них вились золотые иероглифы. Они были так хороши, что Тосе даже жалко было ими рисовать…
А что, если показать фламастеры Ане? Вдруг они ей понравятся? О, если они ей понравятся, если только понравятся, пусть рисует тогда сколько хочет! Пусть возьмёт их с собой, пусть держит дома. Пусть даже насовсем заберёт их! Пусть! Тосе ничуточки не жалко! Нет, жалко, конечно, чуточку… Но ей так хочется подружиться с Аней! Так хочется!..
Утром Тося положила фламастеры в портфель и отправилась в школу.
Всю дорогу она думала об Ане и о новых фламастерах.
Она представляла, как покажет Ане японские фламастеры и как скажет при этом: «Если тебе нравятся, возьми себе!» И как обрадуется Аня, и как скажет: «Да нет, что ты, не надо!» И как она, Тося, скажет: «Возьми, возьми! Мне не жалко!» И как Аня с сияющей улыбкой положит фламастеры в портфель и скажет: «Спасибо тебе, Тося. Ты такая добрая!» И как они вместе пойдут домой из школы и всю дорогу будут смеяться и дружить.
А в это время Аня Залетаева тоже шла в школу. Она шла и вспоминала разговор, который состоялся за ужином у них с мамой.
Вечером Ирина Васильевна, по своему обыкновению, взяла Анин дневник — каждую пятницу она аккуратно ставила в дневник дочери свою подпись — и вдруг увидела в нём четвёрку по русскому устному.
— Анюта! — воскликнула крайне удивлённая Ирина Васильевна. — Что это?!
— Да, мама, я забыла тебе сказать… — сконфуженно забормотала Аня.
— Но в чём дело? Откуда четвёрка? Анюточка, дочка моя, что это значит?
— Ты знаешь, мама, ко мне посадили новенькую, — сказала Аня. — И она меня так отвлекает, так мешает заниматься! Она такая болтушка, такой легкомысленный человек!