Бегло осмотрев этот импровизированный костыль, Иржи особое внимание обратил на пилотку, совсем еще новую и чистую.
«Если на ней еще и звездочка окажется, то ясно, что не пленный, — размышлял он, — обмундировали, на самолет и — в тыл! Но в горах он уже несколько дней — вон как оброс черной щетиной и огрубел».
Иланка, сидя на корточках, кормила измученного человека и радовалась, что не все съела на остановке.
А Иржи независимо стоял в двух шагах и молча смотрел на эту сцену.
«Пусть ест, — думал он, — по крайней мере, наберется сил и не придется тащить его на себе».
Когда русский поел, Иржи холодно спросил его, кто он такой.
— Был человеком. А теперь вот… — Богатырь виновато указал на свою неподвижную ногу.
— Из немецкого концлагеря? — подсказала ему спасительный ответ Иланка.
— Нет, до лагеря меня не довезли. Выпрыгнул из окна товарного вагона. Да вот разбил колено…
— Идти сможешь? — не веря ответу, но стараясь быть дружелюбным, спросил Иржи.
— Да вот, кажется, лучше стало. — Русский благодарно посмотрел в глаза девушки, которая казалась ему добрее парня.
Ощупав сильно распухшую в колене ногу красноармейца, Иланка сказала, что ему нужно в больницу.
— В больницу, это все равно что в жандармерию, — проворчал он. — Нога и так заживет. Мне бы только еды достать.
— Вы боитесь нас? — вспыхнула Иланка и строго посмотрела на Иржи, будто требовала во всем ее поддерживать. — В больницу мы вас устроим тайно. Никто не узнает, кто вы и откуда.
Иржи решил не перечить Иланке. Пусть будет так, как хочет она. Может, удастся этого подозрительного человека доставить прямо в руки жандармов…
Пошли они рядом. Причем Иланка все время подхватывала незнакомца под руку, когда тот спотыкался.
После километра мучительного пути Иланка предложила сделать носилки и нести совсем обессилевшего человека.
Русский присел на пень, Иржи и Иланка пошли искать подходящие шесты. И когда вошли в березовый молодняк, Иржи сердито прошептал:
— В больницу его устраивать будешь сама. Я не хочу, чтобы меня видели с русским, даже если он всего лишь пленный, бежавший с поезда.
— Знаю, какой ты трус, и не прошу твоей помощи! — отрезала девушка.
К счастью, было уже так темно, что Иржи не видел ее глаз, полных презрения.
— Но знай, если ты этого человека предашь, я тебя… — Иланка даже не нашла меры наказания.
Вернулись они с длинными шестами. Иржи достал из рюкзака свою плащ-палатку и смастерил подобие носилок.
С трудом уговорили русского лечь на носилки и понесли… Иржи взялся впереди, за короткие концы шестов, а Иланка за длинные, так легче.
В Буковце, куда они пришли, было тихо, как бывает перед самым рассветом. Поэтому шаги патруля Иланка услышала издалека и вовремя указала Иржи на сарай возле крайнего дома, где жил главный врач больницы Бернат.
Доктор заметил их из окна и вышел. Завел в сарай, где, засветив фонарь, участливо склонился над человеком, неподвижно лежавшим на носилках. Осмотрев его, доктор сказал, что заботу о больном берет на себя.
Из сарая доктора Берната Иржи направился прямо в жандармерию. Он очень обрадовался тому, что, несмотря на ранний час, пан врхний — начальник жандармской станицы был у себя в кабинете.
Надпоручик Куня, всегда спокойный, уравновешенный и, видимо, оттого полнеющий человек, молча выслушал сообщение Иржи Шробара.
Услышав о русском раненом, в котором Шробар подозревал десантника, Куня сказал:
— На поимку советских десантников брошена Банско-Бистрицкая дивизия.
— Дивизия против кучки парашютистов? — не поверил Шробар.
— Кроме того, — Куня словно и не слышал этого замечания, — с минуты на минуту прибудут представители немецкой жандармерии. Понимаете, пан Шробар, какое значение придается этой, как вы выразились, «кучке парашютистов»? И вот одного из этой кучки вы тихо, безо всякого шума привели прямо в местечко. Только не зря ли оставили его у доктора? Впрочем, теперь он от нас не уйдет. — Куня подал Шробару чистый лист бумаги, ручку. — Пожалуйста, изложите все на бумаге. А я пошлю за тем русским.
И начальник жандармской станицы вышел, защелкнув дверь на замок. Войдя в кабинет своего помощника и друга детства Яна Шестака, он обратился к тому с лихорадочной быстротой.
— Яно, бери мою машину, окна в ней занавесь. Быстро к Бернату домой. Там у него раненый десантник. Тот самый Дарданелл, о котором предупредили нас партизаны. Если он в тяжелом состоянии, немедленно отвези его в Ружомберкскую больницу. Захвати бланки документов, заполни на своего родственника. Если же больница не нужна, отправь с цестарем в отряд Владо. Доктора привезли сюда. От моего имени попроси, пусть откажется, что видел в своем сарае кого-то постороннего.
Шестак кивнул в знак того, что все понял, и вышел.
Иланка возвратилась домой с одной мыслью: поскорее найти гражданскую одежду для красноармейца. Ее старший брат Мирослав был наборщиком в полиграфическом комбинате. В первый год войны он вернулся домой отдохнуть, покататься на лыжах по первому снегу. А его вдруг угнали на восточный фронт. Утром приехали гардисты и забрали. Не выпустили даже проститься с родными. Только вернули котомку с одеждой. Иланка котомку брата положила в чулан. Так она и пролежала в чулане больше двух лет. Теперь вот пригодится. Достав из котомки все самое лучшее, Иланка немного подумала и положила свой теплый шарф, последний подарок матери.
В короткой жизни Иланки не было еще столь важного, захватывающего дела, как сегодняшнее. Поэтому ничего не жалела.
Но она опоздала. Когда вышла с котомкой из дому, во дворе доктора Берната уже стояла жандармская машина…
— Где он?! — с таким вопросом ворвался Иржи Шробар в дом Кишидаевых, даже не постучавшись.
Иланка молча разбирала свои вещи на столе.
— Тебе лучше знать, — ответила она, не скрывая презрения.
— Илка, не тяни, хуже будет! — строго предупредил Иржи. — Ты знаешь, где он.
— Ты… Да как ты смеешь? — Она готова была запустить в него тяжелой вазой, которую как семейную реликвию укладывала в чемодан. — Предал человека! Больного! О-о, мне говорили, чего ты стоишь… Но такого я даже от тебя не ожидала.
— Иланка! — побледнев, закричал Иржи.
— Тихо, — Иланка захлопнула форточку. — Я скажу тебе правду, чтоб зря не строил никаких иллюзий. Да, я несла ему одежду, чтобы переодеть и увести в горы. Но ты обогнал. Радуйся, твоя взяла!
— Не понимаю!
— Ну чего ты притворяешься? Сама видела жандармскую машину во дворе Берната. Увезли его, конечно, увезли по твоему доносу.
— Русского в сарае Берната не оказалось! Доктор сказал, что вообще сегодня еще не заходил в сарай, а, значит, я все выдумал.
— Как?
Иланка вдруг расхохоталась.
— Так, значит, ты остался с носом? Ой, как хорошо! Как хорошо!
Иржи сел у порога на старый табурет. Склонив голову и опустив руки на колени, задумался.
— Значит, не перевелись в нашем местечке настоящие люди! Не все такие, как ты!
Иланка подошла к нему и, глядя прямо в глаза, хлестала словами, как бичом.
— Знай, что я никогда не уважала тебя, а теперь просто презираю! Прихвостень фашистский!
— Если ты знаешь, кто его выкрал, скажи и я уйду, — взмолился Иржи. — Сейчас там допрашивают доктора. Меня чуть не застрелили, послали искать… Хотят, чтобы я сознался, что оклеветал уважаемого доктора… Теперь спасти меня можешь только ты! Учти, нас обоих расстреляют, если не найдут того русского…
— Так уж и расстреляют! — возразила Иланка, явно дразня потерявшего голову гардиста.
— Меня пошлют на восточный фронт, а оттуда живыми не возвращаются… А тебя — в Германию! — и он окинул ее пристальным взглядом с ног до головы.
Она только усмехнулась.
— Дура! Вот дура! — обхватив руками голову, Иржи застонал. — Ну что с тобой поделаешь? Ладно, Илка, пошумели и довольно, — вдруг сменил он тон. — Теперь давай подумаем серьезно, дело-то не шуточное.
— Я все давно обдумала! — с готовностью ответила девушка. — Каждый раздает свои долги. Ты — Шане Маху, министру внутренних дел. Я — людям, которых Шане Мах берет за горло.
— Подумай, что ты говоришь! — замахал на нее руками Иржи. — Не дай бог кто услышит!
— Самые страшные уши вот они! — Она кивнула на него. — Да только всем рты не заткнешь, теперь все так думают и так говорят.
— Если б я тебя не любил!.. — тяжело вздохнув, с угрозой сказал Иржи и, не прощаясь, хлопнул дверью.
— Заявил бы в гестапо, — добавила Иланка вслед, — не только в жандармерию.
Когда Иржи Шробар подошел к жандармской станице, он столкнулся лицом к лицу с доктором Бернатом.
Учтиво приподняв шляпу, тот сказал тихо, так, чтоб слышал только Иржи:
— Вы таким способом, пан Шробар, хотели отблагодарить меня за спасение вашей мамочки? Да вы так и говорили: доктор, я вас отблагодарю очень щедро. Спасибо! — Спустившись с последней ступеньки крыльца, он добавил: — Теперь знаю, какова благодарность таких, как вы.
И ушел. Быстро. Независимо.
А Шробар вошел в кабинет Куни с дрожью в коленях. Что же теперь будет?..
Только бы не концлагерь. Лучше уж — восточный фронт. В России леса большие, можно где-то спрятаться, переждать, пока война надоест и тем и другим.
Куня устало смотрел на лежавшую перед ним бумажку — донос Шробара и никакого внимания не обратил на вошедшего. Лучше бы он метался по кабинету, кричал, звонил, отчитывал. Тогда сразу можно было бы понять, чем все кончится. А тут догадайся, как себя покажет этот замолкший вулкан!
В самый напряженный момент, когда Иржи готов был полезть в карман и достать старинный родовой кулон, которым он решил умилостивить начальника — подарить эту бесценную вещь, а потом упасть на колени, все рассказать, просить пощады себе и… если можно, ей, Иланке, Куня вдруг встал. Высоко задрав свой угластый подбородок, прошелся по ковровой дорожке от одного окна к другому, за которыми уже ярко светило полуденное солнце. И опять сел за стол, сказав многозначительно: