— Где же столько набрать еды и одежды? — удивился Березин.
— А ему помогает профессор Братиславского университета. Сам живет в городе, там нельзя принимать партизан, так он деньги дает мельнику.
Егоров сказал, что слышал уже кое-что об этом профессоре.
— Я одного боюсь, вдруг на мельнице к нашему приходу окажутся гардисты, — заметил Ржецкий.
Проводник успокоил его:
— Но мы же сразу не пойдем к дому без разведки.
Все планы, которые Шагат строил в пути, рухнули сразу, как только они увидели в конце ущелья трубу дома мельника и густо валивший из нее дым.
— Гардисты! — обернувшись к партизанам, сказал проводник.
Партизаны схватились за оружие, а Шагат пояснил, что не видит гардистов где-то рядом, но знает, что они сейчас в доме мельника.
— Почему вы решили, что именно в эту минуту в доме мельника гардисты? — недоверчиво спросил Егоров.
Не отводя глаз от столба дыма, проводник сказал, что мельник обычно топит углем, который дыма почти не дает. А тут из трубы валит мутно-желтый дым. Значит, хозяин на уголь поставил банку с горючей серой. Это условный сигнал — к дому подходить нельзя.
— Я сам принес ему ведро серы и научил, что делать, когда в доме враги. Серный дым заметен даже ночью. Теперь, если мельник угощает гардистов или жандармов сливовичкой, его жена в печке шурует, чтоб сильнее дымило, а сама жарит гостям шпикачки. Это она умеет. А какие делает галушки!
— Ты нам аппетит не разжигай, — дружелюбно оборвал его Березин, — а скажи, что дальше делать.
— Что ж делать! — развел длинными руками проводник. — Ждать. Не будут же тисовские белоручки ночевать у простого мельника!
— А вдруг они нас обнаружат здесь?
— Чего же они пойдут сюда? — удивился Шагат. — Разве им хочется подставлять свои головы под партизанские пули? Они на авто промчатся от села к селу. Схватят где-то глупого парня с ржавым автоматом и выдадут его начальству как главаря партизанского. И заслуга им, и головы на плечах!
Только он это сказал, раздался гул мотора, а за ним протяжный автомобильный сигнал. Потом гул стал быстро удаляться за гору.
Подошли один за другим дозорные. Они тоже прислушивались к удаляющемуся гулу машины.
— Путь свободен, — весело проговорил Шагат и кивнул в сторону трубы.
Дыма над трубой совсем не было.
— Как же так быстро погасили? — недоуменно спросил Березин. — Сера горит очень долго.
— Ее ставили в горшочке, а теперь вытащили из печки, — ответил Шагат. — Пошли.
— А, может, немножко постоим, присмотримся, — сказал Егоров. — Меня смущает, что Владо дал нам этот адрес, а тут вот такие гости. Хорошо хоть вы по дыму все знаете. А сами-то мы так и пришли бы на дымок или совсем не зашли бы в дом. Проводник возразил:
— Не зайти нельзя, мельник все знает о гардистах, где они сейчас и что собираются делать потом. У него большие связи.
— Ну, хорошо, сходите сначала вдвоем с Зайцевым, узнайте, как там, а уж потом видно будет, что делать, — решил Егоров.
— Лучше мы вызовем хозяина и все узнаем, — сказал Шагат.
— Как вы его вызовете?
Проводник молча кивнул: идемте, мол, вперед. Прошли метров сто и остановились в густом ельнике. И тогда Шагат, вынув из-за пояса топорик, стукнул по стволу елочки.
Вскоре хлопнула дверь в доме мельника. Послышалось беззаботное девичье пение.
Марне ма волаш
Мам я в ноци страж,
Бойна не ни моя мила,
Бойна не… чардаш.
Сенько знал эту песенку и улыбнулся неожиданному концу, придуманному, видимо, самой певуньей. У девушки война отняла любимый танец — чардаш, о чем она и пела. Этими мыслями он поделился с русскими товарищами.
Шагат вместе с Наташей Сохань пошел навстречу певунье.
Скоро партизаны увидели девушку лет восемнадцати в синем спортивном костюме. Маленькая, как подросток. Из-под небесно-голубого вязаного берета выбиваются желтые, как свежая сосновая стружка, густые кудряшки.
— Маричка! — окликнул ее Шагат.
— Яно? — тихо спросила девушка и синими глазами сверкнула на медсестру. — О-о!
Наташа приветливо кивнула ей. А та заторопилась, когда подошли остальные партизаны:
— Идите, гардисты ушли. Они сделали обыск — боялись, что где-то прячутся партизаны… Заказали большой обед, потом примчался весь запаренный мотоциклист и доложил: по соседству партизаны перебили всех жандармов. Так они уехали, даже не выпив по рюмке сливовички. Хорошо, вы подоспели! Обед не пропадет. Спускайтесь, а я буду смотреть на дорогу.
— Чтобы вам не было скучно, мы оставим с вами самого красивого парня! — весело сказал девушке Зайцев и направил к ней Вацлава Сенько.
Лишь после этого партизаны пошли за Шагатом к дому мельника.
Только спустились во двор, как вышел хозяин, маленький, смуглый, с густыми пепельными бровями. Он сильно хромал — вместо правой ноги у него была деревяшка, в колене обмотанная тряпьем, — но ходил очень быстро.
— Ондро Крчмаж, друг юности бачи Лонгавера, — представил мельника Шагат-старший.
Постукивая деревяшкой, хозяин быстро повел гостей в дом. А Шагат поднялся на пригорок. Он так и не вернулся потом в дом, даже ужинал под деревом. Видимо, охрану отряда полностью доверял только самому себе.
— Солнце заходит. Гардисты уже не приедут, особенно после того, что произошло в Модре Гори, — сказал мельник, открывая дверь и приглашая партизан следовать за ним. — Можно пообедать и отдохнуть.
— Ну, а если другие явятся? — настороженно спросил Ржецкий.
— За час раньше будем знать. У нас березка — сосенке, сосенка — елочке передают новости. И сразу знает весь лес.
Егоров пропустил своих товарищей вперед, а сам шепнул Шагату-младшему:
— Очень уж все у него предусмотрено…
— Не бойся, командир, — ответил сын проводника и гордо добавил: — У нас весь народ предусмотрителен.
В доме еще пахло серой. Хозяйка, худая и тонкая, как девочка, женщина в синем платье и черном из искусственного шелка передничке уже разливала в тарелки вкусно пахнущий суп. Она приветливо поздоровалась, предложила снимать рюкзаки, а сама все хлопотала, бегала от печки к столу. Остановилась, лишь когда гости принялись за еду. И то, постояв минутку, вдруг спохватилась, о чем-то тихо спросила мужа и скрылась в другой комнате. Вышла оттуда со свертком старой одежды.
А хозяин тем временем спросил, у кого носки порвались, кому надо сменить портянки.
— Труднее узнать, у кого целые, — усмехнулся Березин. — Видно, хозяин был солдатом, раз вспомнил о портянках.
Тот пощелкал пальцем по своей деревяшке:
— Габсбургам Россию «завоевывал»… — посмотрел на Егорова и коротко рассказал о своих мытарствах в составе чехословацкого корпуса, о расправе деникинцев над теми, кто отказался воевать против советской России. — Саблей деникинец отхватил мне ногу… — Он глянул на жену и закончил со вздохом: — Если бы не Наташа, лежал бы сейчас в сибирской земле. Она спасла меня, а потом с родиной ради меня рассталась.
— Так вы… русская? — вырвалось у Егорова.
Хозяйка подошла и, молча положив руки на его плечи, заплакала.
— Вот так второй год обнимает только русских, а меня совсем забыла, — пошутил хозяин. — Когда в прошлом году зашел первый русский пленный, думал, что с ним убежит назад в советскую Россию…
— Он все шутит, — вытирая слезы и уже улыбаясь, промолвила хозяйка. — А мне бы хоть раз пройтись по тропинке вдоль Иртыша, где на высокой голе… Нет, нет, — поправилась она тут же, — на высокой круче стоял наш дом.
После обеда партизаны сразу же начали собираться. Но хозяин остановил их.
— Думаю, что теперь самое время предложить вам свою помощь, — обратился он к Егорову.
— Да нам больше ничего не надо, мы благодарны вам бесконечно! — возразил тот.
— Товарищи, я знаю, что идти вам некуда, — убежденно проговорил мельник.
— Почему? — удивился Ржецкий. — Нам сказали, что вы проведете нас в старую горарню.
— Так вы же целую ночь не спали. Придете в горарню к полуночи, еще больше устанете и сразу повалитесь спать. А вдруг тревога? Спросонья-то и стрелять не сможете! Ложитесь-ка, поспите, а мы будем охранять дом. Ну выставьте нам в помощь посменный караул… — И он открыл дверь в большую комнату, которая напоминала образцовую палату в больнице. На двух, составленных вместе кроватях, на диване, на раскладушках белели приготовленные постели.
— Да что вы! — отмахнулся Егоров. — Так-то мы с самого начала войны не спали! Вот если постелите на полу что-нибудь старенькое.
Но хозяев уговорить на это было невозможно.
— Сколько минут вам надо, чтобы одеться, если ляжете в постель по-человечески? — спросил хозяин.
— Три-четыре! — ответил Егоров.
— Ну так ложитесь! При любом наскоке гардистов я продержу их в лесу двадцать минут. Ложитесь!
И, быстро постукивая деревяшкой об пол, мельник ушел.
Уснули партизаны сразу же. Не спал только Березин, назначенный сегодня разводящим. Он лежал на раскладушке одетый и думал о необычных событиях второй половины дня. Только сегодня он почувствовал, что вокруг их отряда растет, вооружается и крепнет большая дружная армия людей, готовящихся к смертельной схватке с фашизмом. Больше всего удивляли его женщины, с таким усердием помогавшие невесть откуда взявшимся людям.
Жена и дочь мельника вот уже второй час стирали, сушили, гладили, чинили одежду лесных хлопцев. Из темной комнаты он смотрел в щель неплотно прикрытой двери на кухню, где все делалось дружно и бесшумно.
Однако сон все же брал свое. Едва Березин стал погружаться в забытье, как тихо приоткрылась дверь и в комнату проскользнула Маричка.
Легко, бесшумно, как тень, она метнулась к дивану, на котором лежал Егоров. Повесила на спинку стула пахнущее теплом утюга белье. Потом приблизилась к раскладушке, где дремал он, Березин. Остановилась у изголовья. Застыла. Затаила дыхание. И осторожно погладила ремень его портупеи.
Березин окончательно проснулся. Но он не пошевелился. Сердце забилось тревожно в сладкой истоме.