— Смелого пуля боится! — на всякий случай напомнил Сенько, все еще надеясь на прощение.
К вечеру «каратели» угомонились, сели в грузовики и уехали.
— Укатили с победой! — пошутил Шагат-младший.
— Да, не зря Владо говорил, что словацкая армия не хочет воевать за Гитлера, — заметил Мыльников.
А утром на тропинке, которую партизаны Егорова теперь называли своей, появилась группа парней с тяжелыми рюкзаками за плечами.
В деревне у егоровцев теперь был свой человек. Он через связного сообщил, что это — рабочие-шахтеры. Хотят стать партизанами. Оружия у них — один пистолет на семерых, зато продуктов много — полные рюкзаки.
— Величко мне говорил, что от добровольцев нет отбоя, — вспомнил вслух командир отряда. — Тогда я подумал, что Петр Алексеевич немножко прихвастнул, а теперь вижу: прав. Что будем делать? — обратился он к комиссару и начальнику штаба.
— Запросим Строкача[2], — ответил Ржецкий. — Организация партизанских отрядов на территории Словакии в наши обязанности не входит.
— А куда ты денешься, если люди пойдут, — возразил ему Мыльников. — Сообщить в УШПД об этом, конечно, надо. Но так или иначе принимать людей в отряды придется. И чувствую, тут единицами да десятками не обойдешься, раз весь народ поднимается.
— И все же давайте эту группу условно примем в отряд, — предложил Егоров. — Отправим их к Владо. А там видно будет. Пусть Ежо и молодой Шагат ведут новобранцев к Владо. А мы попытаемся все же пробраться к железной дороге. — Он посмотрел на часы. — В двенадцать выступаем. Два часа на сон, полчаса на завтрак. Все… Спим.
Но только он прикорнул, как явился Зайцев, проверявший караулы, и доложил, что пришел Владо с каким-то надпоручиком.
— Так веди его сюда! Чего ж ты?
— Владо не решается вести в наш лагерь постороннего.
— Ну, хорошо, пойду к ним сам. Пусть думают, что у нас есть лагерь. Где они?
— У ручья. Умываются. Они очень быстро шли. Надпоручик спешит, ему нельзя надолго отлучаться из части.
— Это понятно. — Егоров подтянул ремень и поправил свою уже довольно старенькую фуражку, на которой ярко горела звездочка, подаренная ему сынишкой, еще когда шел на войну.
Вернулся Егоров с переговоров очень скоро, через каких-нибудь полчаса. И сразу же лег рядом с Мыльниковым.
— Опять не можем идти к железной дороге, — тяжело вздохнул он.
— Снова облава? — без тревоги в голосе спросил на все готовый комиссар.
— Боюсь, что да. Только в другой форме… — И командир рассказал о своей встрече с надпоручиком, начальником боепитания одного гарнизона.
За три года партизанской жизни на Украине Егоров и Мыльников привыкли к тому, что опасность может возникнуть в самом неожиданном месте, в самое неподходящее время. Но там хоть народ был свой, язык понятный. А тут всему надо учиться, все узнавать. Впрочем, со словаками говорить не трудно, особенно, если они специально произносят слова медленно, с расстановкой. Кое-что можно понять.
Надпоручик, назвавшийся Вильямом, сказал, что нужно пять грузовиков, чтобы вывезти припасенное для партизан оружие.
У десантников было четыре мешка со взрывчаткой и боеприпасами. А тут пять грузовиков! Неужели они могут так вот запросто вывезти из военного склада столько? Ведь Вильям говорил об этом как о чем-то само собою разумеющемся.
«Давно вывезли бы, да некуда девать. Это же не десять винтовок или пулеметов, что привалил где-нибудь камнями и ладно. Пять машин надо где-то разгрузить». Видимо, заботы Вильяма сводились только к тому, чтобы партизаны согласились взять такое огромное количество оружия.
Когда Егоров спросил его, почему не отдали это оружие своим партизанам, ответил вместо Вильяма Владо:
— Они к нам всерьез не относятся, наши армейцы. Считают, что мы только играем в партизанскую войну. Хотя самим же приходится восстанавливать то, что мы разрушаем.
Вильям и не возражал и не оправдывался. Видимо, так оно и было.
— Нет пророка в своем Отечестве, — сказал на это Егоров, соглашаясь принять оружие.
— Через некоторое время мы и сами перейдем к вам, может целой дивизией, — пообещал на прощание Вильям. — А пока что надо создавать базу. При возможности подвезем и продовольствие.
— Вот какие дела, — выслушав Егорова, заговорил Мыльников. — С такими делами не уснешь.
— Какой тут сон, — отозвался Егоров. — Из головы не выходит этот щедрый надпоручик.
— Не веришь ему?
— Хочу верить. Но уж очень все необычно! Ты только вникни в ситуацию. Нас двадцать два опытных партизана. Поймать нас в лесу не очень-то легко. Нужен способ, западня или приманка. Чем это оружие не приманка?
Мыльников молчал. Он вообще никогда не спешил с ответом. И Егоров сам продолжил свою мысль.
— Успокаивает только то, что весь гарнизон состоит из словаков. Владо я верю. А он сказал, что всех солдат и офицеров гарнизона знает не только в лицо, но и кто как настроен. Немцев в городе единицы. Держатся особняком. Это тоже хорошо. Чем дальше они от словаков, тем больше сторонятся их и сами словаки.
— Знаешь, о чем я думаю, — наконец заговорил Мыльников, — было бы это на Украине, мы организовали бы население на переноску оружия в горы, а сами бы следили за дорогой в ущелье, да за подъездными путями.
— А думаешь, здесь этого сделать нельзя?
— С Владо посоветоваться бы. Он обещал прийти сразу же, как появятся машины с оружием.
Долго еще обсуждали они предстоящий нелегкий день и уснули заполночь.
Разбудил их связной, пришедший от Владо. Он сообщил такое, от чего весь отряд сразу поднялся, как по боевой тревоге.
Оказывается, за ночь на околице села, расположенного в конце ущелья, появились обещанные боеприпасы и оружие. Целые кучи. Владо уже организовал людей, которые будут носить его в горы. Нужно только знать, куда его носить. Это должны сказать партизаны.
— Куда ж мы его денем? — недоуменно спросил Егорова Ржецкий. — У меня такое впечатление, что нас все время уводят от главного дела.
— Да кто знает, что теперь для нас главное? — заметил Мыльников.
— Спрячем оружие в пещере, где мы вчера встречались с Владо, там дождь не замочит, — сказал Егоров. — Пока пусть его несут в горы. А ночью уж мы спрячем.
Бабичка Анка, одинокая старушка, жившая на краю деревни, сокрушенно качала головой, глядя на вереницу людей, которые как муравьи сновали в гору и с горы по узкой лесистой тропинке. Мужчины, согнувшись от тяжести, несли в рюкзаках цинковые ящики с патронами. Кто послабее, тащил пулемет на колесах, на плечах нес по два, по три ручных пулемета или целую связку винтовок. Женщины, дети — все что-нибудь несли.
А через перевал по другой тропинке с песнями и весельем гуськом спускались празднично одетые жители соседней деревни и тоже включались в работу.
«Но откуда взялось столько оружия? — недоумевала бабичка Анка. — Одни говорят, с неба упало вместе с парашютами. Другие — будто ночью прошли по селу тяжелые авто. Да откуда бы оно ни взялось, нашим-то людям зачем вмешиваться в это дело? Дознаются шептуны Кактуса[3], пришлют чернорубашечников и всех, кто помогал, повесят».
При этой мысли бабичка Анка вздрогнула и пошла в дом, чтобы не быть свидетельницей. Хотела было помолиться, да опять задумалась. Одна на всю деревню свидетельница, а не соучастница этого опасного дела. А ну как и правда всех, кто сейчас носит оружие, перестреляют гардисты, она и останется одна на всю деревню? Одна, ни в чем неповинная!
Ноги сами вынесли бабичку Анку из дома. Взяла колясочку, на которой возила продукты из магазина, и поковыляла туда, где были все. Ничего она поднести не сможет, зато колясочка ее кому-нибудь облегчит работу.
Первым, кого догнала бабичка Анка, был черноголовый мальчуган, тащивший на веревке что-то такое, чего она и в жизни не видывала.
— И куда ты тащишь эту плиту? — напустилась на него старушка.
— Это не плита, бабичка Анка. Это миномет! — гордо ответил мальчишка, отирая пот со лба.
— Его бы на коляску, что ли, все легче было бы…
— Нету у нас такой коляски, — с завистью глядя на бабичкину колясочку, ответил мальчишка.
— Вот она. Кто бы помог тебе поднять на нее это железо?
— Сам, — решительно сказал мальчуган.
Кряхтя и надрываясь, он повернул миномет на бок, одним углом навалил его на коляску, потом подтянул его. Коляска крякнула, что-то в ней треснуло. Но уцелела.
А мальчишка взялся за ручки. Повез.
Бабичка Анка осталась внизу, возле кучи винтовок и штабелей цинковых ящиков. Мимо нее шли тяжело нагруженные, радостно возбужденные люди.
— Можно подумать, что вы только были в церкви и прямо сюда. Понаряжались! — выговаривала она девушкам, которые тащили на носилках что-то очень тяжелое, но, несмотря на тяжесть, пели песню. — Что за праздник у вас сегодня?
— Престольный праздник, бабичка Анка! — засмеялась одна бойкая девушка, пританцовывавшая с двумя густо намазанными тавотом винтовками. — Сегодня день рождения партизанского отряда в наших горах!
— То мы только слышали, что где-то там появились горные хлопцы, бьют швабов, да Кактусовых ищеек. А теперь и наши станут мужчинами, хватит им за юбками прятаться! — поддержала ее блондиночка, крохотная, но, видать, сильная, потому что несла на коромысле два цинковых ящика, перевязанных проволокой. Ответив так бабичке Анке, она продолжала петь:
Вихадьила на берьех Катьюша,
Вихадьила на берьех крутой!
— Что с ними толковать, молодежь беспечна! — вздохнула бабичка и обратилась к женщинам в летах, которые тоже несли на плечах винтовки.
— Ну, хоть вы-то понимаете, что вам будет, когда обо всем дознаются те супостаты?
— Немец начнет отступать, все равно всех перебьет, — ответила бедовая молодуха. — Запасемся оружием, хоть будет чем отбиваться! Не ждать же погибели, сложа руки?