— Наши партизаны пока только организовываются, а мы хотим действовать.
— Так вот, и мы еще ничего общественно-полезного не сделали, а вы проситесь к нам.
Когда Сенько перевел фразу об общественно-полезном деле, студенты оживленно задвигались, засмеялись.
— Вы пробыли на нашей земле только несколько дней, вам еще некогда было развернуться, мы это понимаем, — ответил старший из студентов, назвавшийся Богушем Зламалом.
— Откуда вы знаете, с каких пор мы на вашей земле? — удивился Егоров.
— Мы собирали ваши мешки со взрывчаткой, а Шагат отвез. И Величко кое в чем помогли. Но он нас не принял… Мы ведь давно слышали о том, что в Восточной Словакии стали появляться советские парашютисты. Ждали и у нас. Отец мне говорил, что скорей всего это будет на Прашиве.
— Кто ваш отец, если он умеет так предугадывать? — спросил Ржецкий. — Военный?
— Профессор. Филолог.
— Профессор, да еще и филолог, а так понимает в стратегии?
— Он еще кое в чем разбирается, — ухмыльнулся Богуш, видимо, гордившийся отцом. — Когда Гитлер напал на Россию, он сказал, что с этого дня фашисты, как слепые бараны спускаются в пропасть. Только во времени ошибся. Считал, что Гитлер погибнет через два года. А теперь отшучивается, дескать, имел в виду два в квадрате.
— Интересный у вас отец, — улыбнулся Егоров. — И может быть, именно из-за того, чтобы не навлечь гнев властей на этого человека, мы бы советовали вам посидеть дома, потерпеть еще немножко.
— Вы не должны удерживать нас от борьбы, когда фашисты берут наш народ за горло! — высоким напористым голосом вдруг заговорила одна из девушек, маленькая, вертлявая, внешне будто бы совсем несерьезная. — Я целый месяц одному гардисту голову морочила, позволяла за собой ухаживать, только чтобы обучил стрелять из пистолета. — И вытащив из-за пазухи крохотный, словно игрушечный пистолетик, она выстрелила в тонкую ветку бука. Ветка надломилась и повисла. — Кроме того, нас прямо с лекции могут угнать в Германию… Мы хотим к вам!
— Да, отряд боевой, — теперь уже безо всякой иронии признал Егоров. — Ладно, идите отдыхайте. А утром поговорим. — И он попросил Сенько как можно точнее перевести русскую пословицу: «Утро вечера мудренее».
И вот сейчас Мыльников предложил свой план использования этой группы студентов. Надо разослать их по большим городам, чтобы вели там агитационную работу. Попробовать поговорить об этом и с профессором.
— Отряда еще нет, а мы в такую даль зашлем свою агентуру… — заметил всегда осторожный, неторопливый Ржецкий и сам же поправился, сказав, что нельзя упускать удобного момента, когда студенты возвращаются в свои учебные заведения.
…К командирскому биваку студенты подошли нерешительной молчаливой кучкой. Но когда комиссар предложил им сесть и закурить, они оживились.
— Товарищи, время у нас теперь на вес золота, поэтому сразу перейдем к делу, — предложил Егоров. — Позвольте сначала задать вам вопрос: если бы нашего отряда не было, что бы вы делали?
— Поехали бы в Братиславу, — ответил за всех Богуш Зламал.
— Но ведь вы сами говорили, что в большом городе еще опаснее, — заметил Мыльников, — что прямо с лекции могут угнать в Германию.
— Конечно, опаснее, там в случае облавы некуда бежать, — вмешалась та девушка, которая рассказывала про гардиста, научившего ее стрелять. — Но не терять же учебный год из-за фашистов!
— Значит, все же пошли бы, — задумчиво, словно самому себе, сказал Егоров, потом пытливо посмотрел каждому в глаза и спросил: что если к этой опасности увоза на каторгу в Германию добавить еще и партизанский риск.
Богуш так и вспыхнул, его умные, темно-серые глаза сверкнули решительно.
— Если это для освобождения Родины, тогда нас ничто не остановит!
— Я слышал, у вас радиоприемники не забрали, значит вы знаете, что делается в мире. О Зое Космодемьянской что-нибудь слыхали? — спросил Мыльников.
— О-о, Зоя! — воскликнуло сразу несколько человек.
Богуш заявил, что они слыхали не только о Зое Космодемьянской, но и о Гастелло и Лизе Чайкиной. А в заключение кивнул в сторону девушки, которая за время прихода в отряд не проронила ни слова и казалась очень замкнутой.
— Это наша Зоя!
— Вот как? — с любопытством посмотрел на нее Ржецкий. — Чем же она себя проявила?
— Она выгнала из костела двух гардистов, сказала, что предатели своего народа не могут молиться рядом с честными людьми, — пояснил Богуш. — А когда те пригрозили ей арестом, ответила, что не боится их.
— Как же они ее не забрали?
— Народ защитил, сам фарар, священник вышел из церкви и вступился за нее. С тех пор ее и прозвали Зоей.
— Вот вы оказывается какая, — тихо сказал Мыльников девушке, которая опустила глаза, красная от смущения. — Ну что ж, тогда слушайте. Вот такое будет задание, вернее сказать просьба… — И он изложил план агитационной работы в Братиславе, в шутку предупредив, что там нельзя будет выгонять из церкви даже самого Шане Маха.
План, предложенный командованием отряда, студентам так понравился, что они, отказавшись даже от обеда, тут же отправились в путь.
Повел их Петраш Шагат, считавшийся уже опытным партизаном. До войны он окончил первый курс учительской семинарии. И вот теперь пошел «продолжить учебу».
Свое оружие студенты оставили в отряде, а вместо него уложили в рюкзаки пачки принесенных подпольщиками листовок с воззванием Словацкого национального совета.
Только Петраш, пользуясь тем, что про его пистолет не знал даже отец, трогательно благословлявший сына в далекий путь, на опасное дело, не сдал его.
Шагат-старший не скрывал своей печали при расставании с сыном.
— Тут один русский рассказал мне: когда попал к фашистам, то думал лишь о том, чтобы случайно не выдать своих. Ведь тогда отцу и матери будет всю жизнь за него стыдно. Подойди, пусть командир пожмет твою руку. — Он кивком головы указал на Егорова и ушел к своему биваку, не оглядываясь, видимо, скрывая слезы.
Тем временем в долине «Катюшу» сменила другая песня. Там теперь разучивали партизанскую боевую: «В чистом поле». А командование отряда все еще не двигалось с места, занятое только что происшедшим. Слишком важным было это событие. Особенно последние его минуты — прощание отца с единственным сыном и его наказ, такой неожиданный для хмурого, молчаливого Шагата.
— Эта сцена мне окончательно раскрыла дух словацкого народа, — задумчиво произнес Мыльников. — Таких, конечно, в ярмо не загонишь. Гитлер с Геббельсом явно просчитались, что не оккупировали Словакию.
— Да, словак на каторге, что орел в клетке, — согласился с ним Ржецкий. — Однако, идемте к нашим певцам, а то охрипнут.
Едва они поднялись, навстречу им вышел из лесу Зайцев. Он вел пожилого словака в старой рабочей блузе и черном берете — связного Козачека, командира партизанского отряда, состоящего из сорока рабочих Гяделя и Медзиброда. Связной передал Егорову записку от Козачека, в которой тот просил направлять к нему необученных военному делу людей, тех, что для десантников могут быть только обузой. Он сам их обучит, есть у него бывший педагог военного училища.
На первую вылазку местных партизан, оснащенных минами новейшего образца, Мыльников решил пойти сам, хотя Владо отговаривал его. Дескать, обучил, обеспечил минами на целый месяц и на том спасибо. Но очень уж комиссару хотелось узнать людей и условия, в которых они борются. Пришлось повести на железную дорогу весь отряд. Вел его Ежо, уроженец этих мест. По горам, по лесам, даже по обрывистым скалам, где трудно было бы пробираться и горному козлу, не только человеку, он шел легко и быстро, так что Мыльников на одном из привалов заметил:
— Ну, Ежо, ты ведешь нас так, будто видишь тропу, скрытую от нас, простых смертных.
— Ано, — ответил Ежо, довольный похвалой.
Только во второй половине дня они достигли вершины горного хребта, с которого все остальные горы казались опустившимися в долину.
Тут Ежо объявил, что дальше пойдет крутой спуск прямо к железной дороге. Теперь надо шагать совсем тихо, чтобы не услышал патруль.
Спускаться с крутой осыпающейся горы было еще труднее, чем подниматься. Непривычный к таким условиям Мыльников часто оступался. Но возле него все время были Владо или Ежо.
— Здесь босиком хорошо ходить, — заметил Ежо, когда на одном из уступов горы остановились передохнуть и осмотреться.
Отсюда была видна только бровка карниза, вырубленного в скале, по которому проходила железная дорога.
— Эту дорогу можно вообще запечатать до самого конца войны, — сказал Мыльников.
— Да, если заложить побольше взрывчатки, то обрушится вся скала, — согласился Владо. — Восстановить этот путь будет вообще невозможно. Придется строителям высекать такой карниз в другом месте.
Ежо, нахмурив брови, молча смотрел вниз. Он был бледен.
— Ежо, что с тобой? — спросил Владо.
— Жалко! — вздохнул тот. — Этот серпантин вырубала в скале бригада моего отца. Два года тут возились. Жили в вагончике… Я каждый день носил обед отцу… — Он вдруг схватил комиссара за руку.
Все посмотрели туда, куда указал Ежо.
На противоположной стороне глубокого ущелья, как ящерица по уступам скалы, пробирался чуть видный отсюда товарный эшелон.
— Через какое время он будет здесь? — спросил Мыльников.
— Часа через два, — не задумываясь, ответил Ежо.
— Так долго?
— Там два серпантина. А, главное, тут все время на подъем.
Мыльников посмотрел на часы.
— Сколько нам надо еще на спуск к дороге?
— Минут десять, — ответил Ежо.
— Думаю, успеем разделаться с патрулями и заминировать дорогу.
Комиссар взял у Владо бинокль, чтобы лучше рассмотреть поезд.
Передние пульмановские вагоны были запломбированы. В середине состава шло два рефрижератора. В конце — платформы, на которых, прикрытые брезентом, стояли по всей вероятности орудия, так как в тамбурах сидели немецкие солдаты — орудийный расчет.
— Владо, как вы думаете, что в рефрижераторах? — задал вопрос Мыльников командиру отряда.