Фельдфебель изумленно таращил глаза на партизан, которые воевали совсем не так, как это изображалось в немецких газетах. Там их неизменно рисовали обросшими, клыкастыми зверьми на двух ногах, с кинжалами в зубах. А тут они предстали перед ним веселыми, добродушными парнями, без суматохи, без окриков делающими свое дело…
Министерство внутренних дел Словакии создало специальный жандармский взвод безопасности для борьбы с партизанами и послало его в Турчанский Мартин. Сам Шане Мах подбирал в этот взвод только братиславчан, у которых не было никакой связи с вольнодумными жителями Турца, где так легко находили себе поддержку партизаны и даже советские парашютисты.
Вот этот взвод и вызывал себе на помощь начальник немецкой полевой жандармерии.
Разведчики Величко, конечно, знали, что вчера в Мартине выгрузился с поезда вооруженный пулеметами, автоматами и пятью минометами спецвзвод. Но что этот взвод за ночь перебрался во Врутки, им еще не было известно. Так что насчет «тайны» Величко немного преувеличил…
Открывшему было стрельбу начальнику немецкой жандармерии пришлось бросить в окно гранату, и он утих. В доме поднялся переполох. Немцы начали стрелять, выскакивать из окон и были перебиты все за исключением захваченных в самом начале часового и дежурного фельдфебеля.
Завидев в конце улицы марширующих словацких жандармов, Величко сказал Брезику:
— Ян, твои соотечественники идут, сам с ними разбирайся.
— Я этим холуям Ежки Кактуса покажу, какие они мне соотечественники! — сквозь зубы бросил Ян Брезик.
На крыше соседнего дома и в окнах гостиницы были уже расставлены пулеметы.
— Косить подчистую, чтоб не ушел ни один холуй Шане Маха! — наказал он пулеметчикам.
Светало. В зеленовато-голубое небо все больше вливалось розовой свежести. От Вага тянуло таким бодрящим ветерком, что партизанам не терпелось выскочить из своих укрытий и самим броситься навстречу неприятелю.
А взвод жандармов, между тем, приближался. Уже слышно было как дружно, в ногу топают сапоги по гулкому асфальту еще спящей улицы. Впереди шагал офицер в парадной форме.
— Да что они, на парад собрались? — удивленно спросил Величко Брезика.
— Видно чувствуют, что это их последний парад, — ответил тот, жадно докуривая папиросу. — Товарищ командир, иди на крыльцо, чтобы тебя не видели.
Величко нехотя послушался — сделал два шага назад. Однако на крыльцо не ушел, а остановился за толстым стволом бука с кругло постриженной кроной и взял свой автомат на изготовку.
Взвод остановился в ста метрах от гостиницы, когда Ян Брезик уже поднял было руку, чтобы дать команду своим бойцам стрелять. Жандармы так щелкнули каблуками, что, казалось, проснулось все местечко. А парадно одетый офицер вдруг выхватил белый флаг и, подняв его перед собой, церемониальным шагом двинулся вперед.
— Не стрелять! — громко приказал Величко.
Брезик на словацком языке повторил это и направился навстречу парламентеру.
Встретившись на середине пустынной улицы, начальник жандармского взвода, посланного на подавление партизан, и командир словацкого партизанского отряда отдали друг другу честь, потом крепко пожали руки и вместе, как старые знакомые, подошли к гостинице, где их ожидал Величко.
Здесь начальник жандармского взвода сообщил, что среди его людей нет ни одного, кто желал бы стрелять в русских или словацких партизан. Вот в немцев — в тех бы с удовольствием. И он указал на двух пленных жандармов.
— Пленных мы не убиваем, — заметил Величко. — Но и возиться нам с ними некогда. Так что забирайте их. Подержите где-нибудь до прихода Красной Армии.
— В Брезно бы их, на каторжные работы вместо немецких антифашистов, — сказал начальник жандармского взвода. — Ладно, с ними мы решим, что делать. А как будет с нами?..
Брезик посоветовался с Величко и дал ответ:
— Мы понимаем, что путь назад, к Шане Маху, вам закрыт, так что действуйте самостоятельным партизанским отрядом. Берите к себе других жандармов. Лучше всего вам остаться здесь, во Врутках, чтобы не пускать немцев.
— Будете нашей заставой с севера, — улыбнулся Величко.
ОПЕРАЦИЯ «БРЕЗНО»
— Товарищи коммунисты Словакии! Идя на ваше собрание, мы волновались как перед экзаменом. Нам казалось, что каким-то чудом возвращаемся в революционное прошлое наших отцов. Подпольное собрание, да еще с такой разветвленной по всему городу системой охраны и сигнализации! О таких собраниях мы, советские коммунисты, как и о самой революции, в основном знаем только из книг. И все это овеяно для нас романтикой. — Егоров, несмотря на то, что голос у него был сильный, говорил негромко. — На подпольном собрании коммунистов, да еще в другом государстве, — он посмотрел на Мыльникова и Ржецкого, словно просил подтверждения своим словам, — мы впервые. Но чувствуем себя так, словно вернулись в свои первичные партийные организации, где нас знают и мы знаем всех.
Товарищи, раз уж вы сумели создать эту обстановку братства и доверия, то позвольте говорить с вами откровенно, как говорил бы я у себя, в СССР. На вашей земле наш маленький отряд находится всего лишь несколько дней. Может, мы не во всем еще до конца разобрались… Но мне лично кажется, что в вашей стране сейчас не просто подъем антифашистского движения, а нечто большее, значительное! В Словакии сейчас та ситуация, которую Владимир Ильич Ленин называл революционной ситуацией…
Егоров никогда не говорил речей, рассчитанных на большой эффект, и поэтому бурная реакция словацких коммунистов на его слова смутила.
В большой гостиной профессора Зламала, у которого, как потом оказалось, это уже было далеко не первое собрание, расположились человек тридцать. Среди них — четыре женщины.
И вот одна из них, встав, громко повторила только что сказанные слова о революционной ситуации. За нею поднялись другие. После чего дружно запели на словацком языке «Интернационал».
Мыльников и Ржецкий стояли рядом со своим командиром. Они пели на своем языке.
Замерли последние звуки «Интернационала», Егоров заговорил снова:
— Замечательный поэт Некрасов писал о таком периоде в России так:
Скучно без счастья и доли.
Чаша с краями полна!
Буря бы грянула, что ли,
И расплескала до дна!
— Ано! Ано! — поддержало Егорова несколько коммунистов. А кто-то повторил сразу же запомнившиеся слова: «Чаша с краями полна!»
— Там, на киевском аэродроме, когда мы собирались в тыл врага, нам еще не было известно, что у вас тут происходит. Признаться, в первые дни мы немного растерялись — столько людей пошло к нам… Что делать?
— Помочь назревающему восстанию! — воскликнул один из старых коммунистов, щупленький и седой.
— Но какое мы имеем право вмешиваться во внутренние дела другого государства? — тут же отпарировал Егоров.
— А чего ж тогда поете? — Старичок пригладил свою благообразную седую бороду и речитативом процитировал слова песни:
Там, где пока еще ночь,
Мы не сумеем без пули
Братьям восставшим помочь…
Все зашумели. Егоров поднял руку, прося тишины.
— Товарищи, теперь у нас полная ясность с этим вопросом.
И он сообщил, что партизаны получили указание своего штаба действовать в тесном контакте с коммунистическим подпольем Словакии, в соответствии с планами Словацкого национального совета.
Это сообщение было воспринято со взрывом восторга. Коммунисты окружили русских партизан, крепко жали им руки, благодарили.
— Товарищи! Благодарить нас еще рано! — продолжил Егоров, когда все снова уселись. — Мы вам можем передать только свой опыт борьбы с фашистами. Ведь у нас нет ничего, что нужно для роста партизанских отрядов, в которые народ пошел целыми селами. Где взять оружие? Где взять продовольствие?
— Будет! — привстав, заверил надпоручик словацкой армии и кивнул при этом на двух офицеров, сидевших рядом с ним. — Мы с товарищами выработали план добычи оружия. Подпоручик Цирил Кухта служит в полку, где главное военное хранилище дивизии…
Выслушав надпоручика, Егоров стал рассказывать о росте своего отряда, о людях приходящих в горы, об их энтузиазме и стремлении скорее ринуться в бой…
Собрание закончилось пением «Интернационала».
Оно потом еще долго вспоминалось Егорову и его товарищам, как какой-то необычайный, величественный праздник. Правда, он стоил крови двум товарищам, которым пришлось вступить в рукопашную схватку с тайными полицаями, разнюхавшими явочную квартиру…
Петраш остановился под елью у самого выхода из леса. Встали и Божена с Богушем, следовавшие за ним. Богуш опустил на землю свой тяжелый рюкзак и бесшумно подошел к командиру группы.
— Что там?
— Станция. Видишь состав?
— Вагоны-то вижу, а где же само здание станции?
— Наверное, разбомбили.
Когда послышался истошный гудок паровоза, Петраш рукой отстранил товарища:
— Спрячься за дерево, пока поезд пройдет. Иногда из вагонов стреляют по лесу.
Богуш молча укрылся за сосной.
С востока несся пассажирский поезд. Он, казалось, все набирал скорость, точно вот-вот ему предстояло грудью пробить какую-то невидимую стену.
Возле железной дороги появился путевой обходчик, остановился на насыпи и поднял флажок: путь свободен. Промчавшись мимо него, паровоз победно свистнул.
— Душителей повез… Эсэсовцев! — гневно прошептал Петраш.
— С востока-то пускай везет! — отмахнулся Богуш. — С фронта их пассажирские поезда возят чаще всего покалеченных. Им уже не воевать.
— Ты возвращайся к Божке, а я поговорю с железнодорожником, — предложил Петраш. — Это последняя станция перед Братиславой. Надо узнать, как там в городе.
Он хоть и считался за старшего в группе, но никогда не приказывал, скорее просил. И один не решал, предварительно советовался с товарищами.
Путевой обходчик оказался очень общительным человеком. Был он уже в возрасте, с усами серо