Немцы бесились. Убеждаясь, что поезд пошел под откос именно там, где их патруль не отлучался со своего поста ни на секунду, начинали подозревать друг друга, расстреливать своих.
В течение месяца федоровцам удавалось взорвать более полусотни гитлеровских эшелонов с техникой и живой силой. За успешную организацию подрывной работы в тылу врага Егоров и был удостоен звания Героя Советского Союза.
К сожалению, здесь, в Словакии, электромагнитные мины свободного действия применить нельзя, потому что по железной дороге ездит много мирных жителей страны. К тому же и мосты и железные дороги вскоре, видимо, пригодятся самим партизанам. Все идет к тому.
Но «лесная академия» тут нужна не меньше, чем на Украине, — с каждым днем увеличивается приток мирных жителей в партизанские отряды.
БЕЛЫЕ ПТИЦЫ В ТРАУРНОМ ГОРОДЕ
Не такой, далеко не такой оказалась Братислава, какой представляли ее «студенты» Петраш, Богуш и Божена, знавшие столицу своей родины лишь по картинкам да рассказам знакомых. Божена была даже потрясена разницей между ее воображаемым небесно-белокаменным градом и одетым в траур тисовским городом, похожим на старый, запущенный монастырь. Все здесь черным-черно, точно прикрыто огромной монашеской рясой. Улицы большие и мрачные. Дома угрюмые, молчаливые, словно в них никто не обитает. По улицам, по самой середине мостовой маршируют тисовские молодчики, одетые во все темное. То и дело проносятся «черные вороны» — большие, наглухо закрытые автомашины. И даже самолеты, которые кружатся над городом, кажутся темно-серыми, а на крыльях их, как скрюченные лапы паука, зловеще чернеет свастика.
Людей на улице мало. Да и те в трауре. Одни одеты во все черное, у других черная повязка на рукаве…
— Ежиш Мария! — воскликнула Божена, насмотревшись на все это. — Да что, у каждого, кто здесь живет, в доме траур?
Сравнивая братиславчан со своими земляками, она пришла к выводу, что в ее родном краю еще, можно сказать, рай. Там все же и песню иногда услышишь. Да и между собою люди говорят иначе. А тут встречаются и то вздыхают, то плачут.
Братислава… Братислава…
Но однажды утром в городе появились белые птицы. И все черное как будто посветлело. Даже мрачные думы людей.
Это случилось на пятый день жизни «студентов» в столице, после того как они принесли из лесу свои рюкзаки с листовками…
С самого начала войны не было в Братиславе такого дня, как этот. Спозаранок дома и задворки наполнились тревожным шепотом. Из каждого двора время от времени выходил кто-нибудь и, словно прогуливаясь, обходил вокруг дома, внимательно осматривая стены, точно они должны были полинять за ночь или обновиться. А когда совсем рассвело, на улицах послышались свистки полицейских. Заметались гардисты. Они внезапно окружали кварталы, останавливали и тут же обыскивали прохожих.
Некоторых куда-то уводили или увозили в «черных воронах».
Причиной этого шума были листовки, появившиеся за ночь на домах почти каждого района города, и даже на здании главного велительства, где заседал сам Шане Мах.
Только на окраинах как всегда стояла тишина. В учительской семинарии шли запоздалые в связи с военной обстановкой приемные экзамены. Сдавшие экзамены или получившие отказ выходили на улицу и собирались тесной кучкой у доски объявлений. Казалось бы, уж теперь-то им меньше всего интересны условия приема, которые расклеены на доске. Но все почему-то стремились именно к ней. И против обыкновения говорили там только шепотом.
Вот из семинарии с хохотом выскочили две девушки. Обе блондинки. Одна в голубом платье, быстрая, вертлявая. Другая в старом сером костюмчике — вероятно с материнского плеча. Эта немного поспокойнее. Их, конечно, приняли в семинарию, раз они были так веселы. Приближаясь к толпе парней, они вдруг насторожились, стали пробираться к самой доске объявлений.
На доске, прямо на «условиях приема», была налеплена небольшая, напечатанная жирными буквами листовка. И девушки, перебивая одна другую, почти торжественно, как стихи, прочитали вслух воззвание партизан:
— Словаки и словачки! Чехи и чешки! Граждане, населяющие Словакию!
Красная Армия уже освободила свою землю от немецко-фашистской нечисти. Теперь она победоносно шествует на Берлин, освобождая по пути страны, подпавшие под иго кровавого Гитлера.
Банска-Бистрица, Зволен, Турчански Святи Мартин, вся Средняя Словакия охвачены пламенем партизанской борьбы.
Братья и сестры! Бросайте работу на предприятиях, обслуживающих фашистский режим Ежки Тисо! Идите в партизанские отряды!
За полное освобождение нашей Родины от фашизма!
За братское содружество Чехословакии с Советским Союзом! Слава победоносной Советской Армии!
Смерть всем, кто посягнет на нашу свободу!
А радио в это время кричало на весь двор семинарии:
— Это ветер с Фатры, где засели красные. Это дело рук коммунистов…
— Чего же вы смотрите? — вдруг раздался писклявый голос краснощекого толстяка, которого в семинарии все сторонились, потому что отец его был большим начальником в управлении гардистов.
— А что нам делать? — прикидываясь непонимающим, спросил Петраш и покосился через плечо на подошедшего толстяка.
— Сорвать! — крикнул тот и протянул было пухлую, белую руку.
Но кто-то ударил его по руке, и он отступил удивленный.
— Как же ты сорвешь? Может, это сам директор вывесил? — с явной издевкой спросил один из старшекурсников.
— Я пойду! Я заявлю! Я…
— Беги! Смажь пятки скипидаром! — откликнулось сразу несколько человек.
— Беги! Я с первого дня поняла, что ты будешь доносчиком! — с жаром сказала девушка в голубом. — У, ябеда!..
Толстяк медленно пошел по тротуару в переулок. Он решил всех обмануть: зайти в семинарию с черного хода и доложить.
Этот случай как-то сразу объединил оставшихся возле листовки. Завязался тихий непринужденный разговор.
Петраш стоял чуть в сторонке и, стараясь оставаться безучастным, слушал.
— Если меня не примут в семинарию, уйду к партизанам, — откровенно, при всех заявил Вацлав, худой, выросший, очевидно, в большом недостатке юноша.
— «Если не примут»! — передразнил его другой. — Да меня вот и приняли, а знал бы, где партизаны, сейчас ушел бы к ним!
— И я бы ушла! — сказала девушка в голубом, прижимаясь к притихшей подружке. — Божка, ты пошла бы?
— Что ты, Власта! Я выстрелов боюсь еще больше, чем крыс! — ответила та.
— Не ваше дело война! — заявил невысокий широкоплечий крепыш, которого Петраш заприметил с первого дня. — Это вот нам надо идти! У меня все равно брата и отца убила бомба…
— А зачем нам идти туда? Давайте здесь организуем свой отряд — студенческий, — предложил какой-то смельчак.
Вацлав безнадежно махнул рукой.
— Организатор нашелся! Подпольной организацией коммунистов Братиславы руководили не такие, как ты, да и то их пересажали, а нас… Переловят и передушат, как мышат. Нет уж, надо идти туда, в горы, где собирается весь народ. Там настоящее дело!
— Правильно! Вот если б найти кого из того края, чтоб рассказал, как там… — вздохнул крепыш.
— Вон он, мадьяр, — кивнул Вацлав на самого молчаливого среди собравшихся черноголового юношу. — Он оттуда, а спроси его, так ответит, что партизана и за километр не видел…
— Он вообще какой-то! — хмыкнула Власта.
Мадьяр сделал вид, что не придал значения этому оскорбительному для него разговору.
— Эй, ты, тудом, тудом[4], — обратился к нему Вацлав, знавший по-венгерски только одно это слово.
— Да чего ты мне тудомкаешь? — ответил чисто по-словацки мадьяр. — Я вырос-то среди словаков!
— Ну, не сердись. — Вацлав дружелюбно положил руку на плечо мадьяра. — Ты из-под Кошиц?
Тот кивнул утвердительно.
— Там у вас самый партизанский край. Неужели ты не видел хоть одного настоящего партизана?
— Что ты спрашиваешь, Вацлав? — с досадой вмешался Петраш, который вел себя так же скромно и тихо, как мадьяр. — Если б ты там был, что бы ты сейчас сказал?
— Я? Если б я видел живого, взаправдашнего партизана? — переспросил Вацлав. — Да я бы вам рассказывал день и ночь.
— Тебе гардисты показали бы! — усмехнулась Власта.
— А уж что из семинарии исключили бы, так это как дважды два — четыре! — поддержала ее Божена.
— Знаете что, идемте-ка мы отсюда подобру-поздорову! — предложил Вацлав. — Пусть теперь другие почитают.
Но уйти так просто им не удалось. Распахнулась дверь гимназии — чуть не сорвалась с петель, и выбежал директор, злой, раскрасневшийся от трехэтажного подбородка до совершенно лысого затылка. За ним каракатицей катился жирный фарар. Оба начали быстро срывать ногтями листовку. Причем фарар загнал занозу под ноготь и взвизгнул, кусая палец.
— Эй, ты! — крикнул он Петрашу, который направился было во двор семинарии. — Сдирай! Ваших отцов дело! Пан Седлак, — обратился он к директору. — Всех надо собрать для внушения!
— Не расходиться! — рявкнул директор.
Листовка была наклеена хорошим клеем, и сорвать ее никак не удавалось. Петраш медленно, будто он собирался на какое-то совсем неспешное дело, отыскал острый камень на мостовой и, подойдя к доске объявлений, начал соскребать бумагу. Когда с этим было покончено, директор увел за собою всех, кто читал листовку. Усадив в приемной, стал по одному вызывать в кабинет. Начал он с девушек, вызвал обеих сразу. А Петраш подсел к товарищам, которые молча ждали вызова.
— Ребята, ни слова о том, как говорили о партизанах! Помните: все мы читали и возмущались тем, что дирекция позволила наклеить такую бумагу. А девочки только что подошли. Я их успел предупредить…
Божена и Власта вышли из кабинета директора одновременно. Закрыли за собой дверь и улыбнулись.
— Ну и ну! Я думала, они будут нас запугивать. А они, наоборот, сами дрожат, как зайцы, — сказала Божена. — Тебя вызывают, Вацлав. Они там говорят, что это «ветер с Фатры», так ты поддакивай и только.