— Чего ж им бояться? — удивился высокий стройный верховинец с черным шрамом под самым глазом, которого все называли просто Верховиной, даже пели вслед известную песенку:
Верховина! Верховина! Подкарпатска Русь!
Там си жие, бражку пие подкарпатский рус…
На его вопрос Божена еще шире открыла свои большие голубые глаза:
— Как чего им бояться?! Ведь если гардисты узнают, что и здесь была листовка, то директору да и фарару влетит больше, чем нам.
— Они взяли с нас слово, что нигде об этом не скажем, — вмешалась Власта. — А когда со всеми поговорят, фарар поведет нас на исповедь, и там на кресте будем клятву давать самой божьей матери.
— Да я хоть черту клятву дам, только бы нас не трогали! — сказал друг Вацлава, стоявший у двери и переживавший за него.
Вацлав, который уже вышел из кабинета директора, подмигнул другу.
— Ничего, Иржи! Нажимай на них самих! Иди теперь ты. — И обратился к оставшимся ребятам: — Ну, так кого из вас не приняли?
— Меня, — признался мадьяр.
— Экзамены не сдал?
— К экзаменам меня даже не допустили.
— У него ведь отец шахтер! — сказал верховинец.
— Да? — Глаза Вацлава задорно загорелись. Он подошел к мадьяру и дружески подтолкнул его к двери. — Как только выйдет Иржи, твоя очередь. Входи и требуй. Слышишь? Не проси, а требуй принять тебя в семинарию! Они теперь на все из-за этой листовки пойдут…
Он оказался прав.
Вернулся мадьяр сияющий, возбужденный.
— Спасибо! Приняли! Ты гений, Вацлав!
Последним вызвали самого старшего среди новичков, Петраша Шагата, который по документам переходил из Бистрицкой семинарии в Братиславскую.
Пригладив пальцами зачесанные назад каштановые волосы, он направился в кабинет, стараясь, чтобы никто не заметил его волнения. Дело в том, что фарара, этого человека с рассеченной бровью, Петраш знал давно. И опасался, что тот его узнает. Бровь фарару рассек крестом приговоренный к расстрелу коммунист, которого служитель культа заставлял раскаяться и предать товарищей.
У неплотно прикрытой двери встал Богуш.
— Ты с Горегронья? — спросил Петраша директор, как в ванне утонувший в мягком кресле.
Петраш еще не успел ответить, как фарар, полулежавший в таком же кресле по другую сторону огромного письменного стола, спросил директора, когда поступили документы этого юноши и почему он его не помнит.
— Приняли мы его во втором потоке. А когда все ходили на исповедь, он болел, — пояснил директор. — Он сын фабриканта из Банска-Бистрицы. Их фабрику сожгли партизаны. Вся семья выехала оттуда.
— Подойди ближе! — строго сказал фарар, и правая, рассеченная бровь его шевельнулась, поползла вверх.
Юноша приблизился всего лишь на шаг. Остановился и цепкими серыми глазами стал посматривать исподлобья то на телефоны посреди стола, то на окно, то на дверь, в которой изнутри торчал огромный ключ.
— Почему ты не смотришь мне в глаза? — спросил фарар.
Он встал и сам подошел к юноше. Приблизил к нему свое лицо. Колючие серые брови его при этом опускались, хмурились, а шрам на брови надувался, краснел.
— Где я тебя видел раньше?
Петраш пожал плечами.
Директор следил за этим поединком, выронив из мундштука сигарету.
— Ты в концлагере под Бреславлем был? — задал новый вопрос фарар и тут же ответил на него утвердительно. — Тогда какой же ты сын фабриканта?
— Да! Был! — неожиданно для себя выкрикнул Петраш. — Да, я был в этой душегубке! И вы там были, божий слуга! Вы давали целовать крест тем, кого отправляли на виселицу или в печь! А я был среди тех, кого вешали да жгли…
Отворилась тяжелая дверь и вошел Богуш. Он повернул ключ, торчавший во внутреннем замке.
— Что это значит?! — опешил директор и потянулся к телефонной трубке.
— Сидеть! — сквозь стиснутые зубы приказал Петраш, вынимая из кармана маленький блестящий пистолет.
Рука директора так и застыла в воздухе. А фарар, отступив назад, плюхнулся в кресло так, что пружины заворчали, будто дворняжки. Теперь серые брови его нависли над самым носом, а шрам белой полосой протянулся через весь лоб.
— Петраш, не связывайся с ними. Запрем обоих, оборвем телефонные провода и уйдем, — сказал Богуш.
— Зачем же уходить? — возразил тот. — Мы еще не все сказали друг другу.
— Уходите! Я не буду звонить в полицию, — попросил умоляющим голосом директор.
— Клянусь вам! — подхватил фарар.
— Цену вашей клятвы мы знаем, — отрезал Петраш. — Вы должны нас обоих вывезти за город на своей автомашине.
— А за городом вы с нами ничего не сделаете? — боязливо спросил директор.
— Если не тронете нас, с вами тоже ничего не случится. Партизаны не обманывают!
Услышав такое, директор и фарар медленно, с вытаращенными глазами встали, как перед самым большим начальством.
— Если ты настоящий партизан, то мы… мы… — начал фарар.
— Отвезем, отвезем, конечно! — подхватил директор.
— Предупреждаю, под вашим сиденьем в машине мина, — приврал Петраш для острастки. — Если у шлагбаума вздумаете хоть мигнуть гардисту, все взлетим на воздух!
— Нет! Нет! — попятился директор.
А фарар пообещал:
— Что вы, пан, соудруг партизан! Мы будем тихо… Мы…
— Через приемную идите спокойно, как обычно, — посоветовал им Петраш — Я пистолет спрячу, никто не должен знать, что здесь произошло.
— Правильно! Спасибо, соудруг, пан партизан! — залебезил фарар. — Никто ничего не должен знать…
В приемной он, натянуто улыбаясь, сказал студентам:
— Дети, идите с миром домой. На исповедь придете завтра.
Все, кроме Божены, недоуменными взглядами проводили эту странную четверку: решительных Петраша с Богушем и загадочно притихших директора с фараром.
Улучив момент, Петраш шепнул Божене: «Оставайся. Завтра встретимся под дубом. Ты вне подозрения».
И вот они вышли во двор, сели в машину — черную шестиместную «фатру». Директор кивнул шоферу: «На виллу!»
У шлагбаума при выезде из города машина только; сбавила ход, потому что директор высунул свою голову, которая гардистам, видимо, была хорошо знакома: пропустили без задержки.
На повороте дорогу машине преградила толпа немецких солдат и офицеров, в панике бежавших из казармы к большому каменному дому, в бомбоубежище. Фарар крикнул шоферу:
— Стой! В бомбоубежище!
Машина с ходу остановилась так, что всех подбросило. Фарар выскочил и побежал в бомбоубежище, а директор толкнул шофера, в спину, приказывая гнать вперед.
Тем временем с востока, словно ураган, быстро приближался грозный гул самолетов.
— Наверное, целая сотня! — с восторгом сказал Петраш, высовывая голову в открытое оконце.
Над «фатрой», быстро набиравшей скорость, нависла темная ревущая туча.
— Тю-ууу!
И перед бомбоубежищем, куда побежал фарар, багрово-черным смерчем взметнулось все, что было твердью.
— Фарар! — горестно воскликнул директор и, набожно перекрестившись, тихо промолвил: — Царствие ему небесное…
Машина вильнула за лесок. Из-за тучи пыли не видно было больше каменного дома. Бомбы падали теперь впереди. И вдруг после очередного удара неподалеку раздался такой взрыв, что машина, казалось, подпрыгнула. Небо впереди вспыхнуло багрово-сизым пламенем и затрещало, заухало, застонало.
— Бензосклады горят! — в ужасе сообщил директор водителю.
Но тот спокойно ответил, что это далеко от их дороги, и еще прибавил газу.
А Петраш и Богуш, высовываясь в окна машины, кричали краснозвездным самолетам:
— Еще! Еще!..
— Давай! Давай!..
— Сидели бы тихо, а то накличете беду, — робко проворчал хозяин машины, вытирая мокрый лоб.
— Не бойтесь! Они знают, куда бросать! — успокоил его Петраш, искренне веривший, что советская бомба на их машину ни за что не упадет.
Приехали на виллу, которая стояла у самого леса. Пан директор жил в трехэтажном доме из пятнадцати комнат. Вокруг — сад гектара в три. Во дворе две автомашины. Большой и маленький мотоциклы.
Хозяин ввел партизан в гостиную.
— Садитесь, пожалуйста, садитесь! — услужливо начал приглашать Седлак. — Сейчас я позову прислугу.
— Не нужно! — отрезал Петраш. — Нам надо серьезно с вами поговорить.
«О чем он с ним еще хочет говорить? — с досадой подумал Богуш. — Надо брать мотоцикл, да скорее в горы…»
— Слушаю вас, — побледнел пуще прежнего директор и сел в старинное кресло.
— Одному из нас необходимо остаться в Братиславе, — заявил Петраш. — Вы, конечно, понимаете, что если бы не встреча с фараром, мы продолжали бы свое дело, ради которого послал нас сюда командир партизанского отряда…
«Молодец!» — мысленно одобрил Богуш, понимая, куда клонит товарищ.
— Но… фарара теперь нет. — Директор истово перекрестился. — Царствие ему небесное!
— Вот потому я и решил с вами говорить откровенно.
— Меня можете не бояться, — заверил директор.
— А мы и так никого не боимся. Будущее за нами, — спокойно произнес Богуш. — В это будущее сможете войти и вы равноправным гражданином, если будете благоразумным.
— Если не потребуете непосильного… — несмело начал директор.
— Нужно одного из нас устроить в Братиславе на работу.
— Что вы умеете делать? — с готовностью спросил директор.
— Водить машину, — ответил Петраш.
— Вас я могу взять шофером на свою вторую машину. Не надо ничего делать, живите у меня до конца войны…
— Нам нельзя ничего не делать! — возразил Петраш. — И сидеть на вашей вилле нельзя. Нам нужно быть в гуще народа! Пусть бездельничает ваш нынешний шофер. А я буду возить вас куда надо вам, а иногда и куда надо нам… Богуш, бери мотоцикл и мчись в отряд.
— Но почему? — огорчился директор. — Оставайтесь оба!
— Нет! — отказался Петраш. — Один должен уйти в отряд, чтоб там знали, где находится другой и что он делает.
— Ясно, — сник директор. — Вы мне не верите. Один уходит, чтоб я не выдал другого…