Черный был, пожалуй, самым послушным среди работников тайной полиции и нравился начальству больше всего тем, что никогда не задавал лишних вопросов: зачем да почему. Выполнял задание, тайно получал свои деньги и все.
«Да-а… Все же интересно, что они узнали о нем», — думал Черный, сидя у окна и наблюдая за домом старика. Как всегда, он не стал долго ломать себе голову, а перешел к предположениям насчет того, что может получить за такое дело.
«Вот, если бы он был хоть как-то связан с партизанами… Да где ему! За всю неделю впервые спустился с гор, еле шел, согнувшись в три погибели. Лежит, небось, теперь в постели, кряхтит. Кроме доктора, никто к нему не ходит. Правда, у доктора личное дело не очень чистое… Но доктор есть доктор — он лечит всех — и ваших и наших… Стоп. А кто это к нему пошел? — и Черный прилип к окну, за которым уже стемнело. — А, это внуки. Однако все же лучше проверить!..»
В комнату вбежал двенадцатилетний Юрай в пушистых комнатных тапочках и новой рубашке с молнией. Это был сегодняшний подарок отца сыну за маленькую услугу. Да уж какая там услуга, мальчишке совсем не тяжело это было сделать. Просто Юрай весь вечер просидел вчера у соседей, слушал, что они говорят, а потом рассказал дома.
— Юрашек, ты любишь сказки, — начал Черный, подозвав сына поближе и не отрываясь от окна.
— Так ты ведь никогда не рассказываешь. Не знаешь ты их, — ответил Юрай.
— Я-то не знаю. Зато бача Эстов знает очень много!
— Так что ж, я так вот и пойду к нему? Скажу, рассказывайте мне сказки, — волчонком огрызнулся Юрай.
— Эх ты! Да я бы на твоем месте пошел, помог бабичке воды принести или там дров наколоть… Он и раздобрился бы…
— Я дома не работаю, а то еще там!
— А если я тебе еще подарок сделаю? — по-прежнему не отрываясь от окна, спросил отец.
— Смотря какой.
— Привезу из Братиславы аккордеон.
Юрай, как выстреленный из пушки, вылетел в прихожую и через минуту влетел обратно к отцу, на ходу застегивая пуговицы пиджачка. Лицо его блестело, словно свежеиспеченная масляная оладья.
Черный улыбнулся.
— Ну, сынок, раз ты так тепло одет, посиди у бачи, пока не уйдут внучата, а потом немножко побудь возле дома, за сараем где-нибудь. Может, еще кто придет… Только если кто чужой, ты сразу же возвращайся домой, А то теперь ночью опасно попасть на глаза незнакомому человеку.
— Сам знаю. Партизаны неуловимого Владо везде шныряют.
— Не партизаны, а бандиты, запомни это!
Сын недоуменно посмотрел на отца и, как всегда, без стеснения бросил в ответ:
— Бандит это тот, кто грабит и убивает ради денег. А партизаны, как и коммунисты, за свободную Словакию, против Глинковой гарды и Гитлера.
— Эт-то еще что такое? — Больше Черный и слов найти не смог. — Кто тебе внушил?!
Но мальчишка уже убежал.
И Черный задумался о чем-то. Впрочем, был он вовсе не Черный, а наоборот Вайсс. Но за дела его, отнюдь не такие белые, как эта фамилия, прозвали этого немецкого Вайсса, словацким Черным.
Рудольф стоял под старой елью, окутанной ночным туманом, который поднимался откуда-то снизу, от шумящей речки. Сразу за речкой деревня, а там дом Эстова. Вот он, рукой подать, за две минуты туда попасть можно, и никто ночью не заметит.
Да вся беда в том, что кто-то в доме посторонний. Время от времени мелькают какие-то фигуры перед огнем на кухне. Конечно, это соседи, раз даже окна не занавешены.
Вот еще прошел мальчишка какой-то. Ну, да он навряд ли задержится.
Через некоторое время Рудольф посмотрел на светящиеся ручные часы — уже одиннадцать, а мальчишка не выходит.
Наконец, открылась дверь и появились сразу два мальчика. Рудольф улыбнулся. Это что ж, входил один, а выходят два? Впрочем, тот был поплотнее. Значит, он еще в доме, а вышли другие. А вдруг это родственник и останется ночевать? Что тогда делать?
Однако он все-таки дождался: плотный мальчишка, наконец, показался в желтовато-белой полосе света. Потом этот свет в двери исчез. А вскоре огонек на кухне совсем погас, все сравнялось в ночном тумане.
«Вот сейчас самое время. Никто больше не придет к ним», — решил Рудо и быстро спустился с горы через огород прямо к порогу.
Однажды он здесь уже был, так что бабичка Анка его знала. И все же сердце колотилось так, что, казалось, стук его слышен в соседнем доме, который словно повис на другой такой же скале с крутым спуском к реке.
Рудо прислушался. В хлеве, рядом с дверью в дом, позвякивала цепью корова. Где-то блеял ягненок.
Вдруг что-то треснуло за спиной. Он обернулся, схватившись за пистолет. Но то, что испугало его, уже катилось под гору клубком.
«Какой здоровенный пес!» — чуть не вслух подумал Рудо и уже смело постучал в дверь, как было когда-то условлено — три раза.
— Не зажигайте света! — сказал Рудо, когда ему открыли.
— Рудо? Что случилось? — встревожился старик. — Анка, оденься, постой во дворе. Послушай там.
Но Рудо сказал, что пришел он именно к бабичке Анке и рассказал о цели своего визита.
Бабичка заохала, заахала, потому что лекарство у нее кончилось. Она его сделает только утром, а чтоб не рисковать, Рудо должен уйти. Она сама принесет, кстати и рану полечит.
В темноте Рудо поужинал и немного отдохнул, пробыв здесь два часа, которые показались ему двумя минутами. При расставании, они на всякий случай уговорились: если ему кто встретится, он скажет, что пробирается к родне в Зволен и вот забрел в крайний дом попросить хлеба.
Не лишней оказалась эта стариковская предусмотрительность. Совсем не лишней…
Вышел Рудо из дома, огляделся, прислушался. Только река шумит, переливается по камням. Сколько она их за ночь перемоет да пересчитает?
И вдруг посвист вверху. Второй — справа. Или послышалось?
С двух сторон к Рудо бежали автоматчики. Он повернул вниз, на крутой, опасный спуск к реке. Туда же начали спускаться и автоматчики. Они перекликались между собой. К ним присоединялись другие.
Сорвавшись с кручи, Рудо упал в речку.
Сгоряча он не почувствовал настоящей боли ни в ногах, ни в руках. Сидя по пояс в воде, выхватил пистолет. Но стрелять не смог: пальцы обеих рук его были разбиты о камень и совершенно не повиновались ему. А на берегу уже собирались те, кто загнал его в воду. Направив на него лучи карманных фонариков, стали требовать, чтобы вылезал из воды.
Что было делать?
В такие минуты в голове проносится множество мыслей. Да вот попробуй выбрать из них одну, самую верную, самую спасительную.
Может, притвориться бродягой? Но пистолет выдаст его! Эта — серьезная улика.
Рудо сунул руку в воду, толкнул пистолет под камень. Кое-как вытащив из кармана запасную обойму, тоже опустил ее на дно реки.
— Выходи или мы тебя сами вытащим! — закричали с берега.
Рудо поднялся и вышел не спеша, стараясь, запомнить место, где он получил неожиданное крещение.
— Пан Черный! Пан, Черный! Ходи сюда! — кричал горар Фримль. Он стоял возле большой свежеспиленной сосны между домом Шимона Черного и Эстова.
Черный видел, что горар очень зол: как паровоз попыхивает своей длинной трубкой — кривулей. Видел это, ко шел нарочито медленно, потому что знал заранее, о чем пойдет речь.
— Добрый день, пан горар, — сказал издали, приподняв серую шляпу и снова натянув ее на самые уши.
Этот низеньким, круглый и краснощекий Шимон всегда носил шляпу, надвинутую на уши. И от этого походил на гриб, прячущийся под листом.
— Добрый день, — повторил он.
Горар не ответил и на второе приветствие — по-прежнему сердито сосал окутанную дымом трубку. И лишь когда Черный подошел вплотную к огромной поверженной сосне, вокруг которой ветерок развеял свежие щепки, горар вытащил трубку изо рта, указал ею на дерево:
— Ваша работа?
— Что вы, пан горар! Да разве я позволю такое! Это противозаконно! Вы сами знаете…
— Я знать хочу только одно: кто разрешил вам рубить строевой лес?
Раз уж дело приняло такой серьезный оборот, Черный решил защищаться всеми средствами:
— Пан горар, вы меня оскорбляете незаслуженно. Я… я… — Тут ему хотелось бы сказать, кто он такой и какое большое дело ему доверено, а также то, что все они — местные жители, все до одного под его недремлющим оком, да нельзя ведь в этом «признаваться»… И он, повысив голос, начал доказывать свою невиновность.
— Вот следы, кто-то пробирался по склону от вашего дома к этому дереву. — Горар показывал вмятины в сыпучей почве.
— Ну так, может, и бегал мальчишка, ведь за ним не уследишь! — Тут Черный присмотрелся к следу и с радостью выпалил: — Пан горар, а ведь след вдет прямо к дому Эстовых! Вот, смотрите… А мальчишка мой, правда, ходил к старику вечером… Сказки послушать.
— Ну ладно, пан Черный, скажите, может видели, кто пилил, — уже примирительно сказал горар. — Ведь вы, по-моему, здесь так же, как и я, должны все видеть… — Он лукаво подмигнул ему. — Мое хозяйство — лес, ваше — люди.
— Правда, правда, пан горар. — Рыхлое как тесто лицо под огромной шляпой расплылось от улыбки.
— Неужели вы не слышали, когда пилили? Ведь живете рядом!
— Что вы, да если б я слышал, сам подстрелил бы того браконьера… — Черный оживился. — А знаете что? Не кажется ли вам, что это дело рук самого бачи?
— Эстова? — снова закуривая, спросил Фримль.
— Конечно! — Черный, втянув и без того короткую шею в черный ворот, перешел на быстрый заговорщический шепот. — Я думаю, неспроста сегодня поймали возле его дома бандита… Он с ними имеет связь…
— С кем с ними?
— Да с партизанами…
— Ну, не может быть! Куда ему!
— Вы ничего не знаете. — Черный быстро и часто, как напуганный воробей, озирался по сторонам и щебетал, щебетал.
Однако из всей его болтовни горар понял одно: настоящих улик против Эстова у Черного нет.
— Ну, вот что, пан Шимон, если вы не рубили сосну, идемте вместе к Эстову. Вдвоем легче будет уличить его. К тому же у вас опыт по этой части.