— Так-то оно так… Но не пойду я к нему! — отказался Черный.
— Почему?
— Мы с ним соседи. Живем мирно. Зачем это я пойду? Подумает человек, что я на него чью-то вину перекладываю… А я совсем ничего не утверждаю. Может, это и не он…
— Так ведь здесь дело ясное: если не вы, так он, — отрубил горар. — Тогда я попрошу вас, если уж не хотите идти со мной к нему, постойте здесь. Я приведу его сюда и разберемся.
— Подожду, подожду, зовите его, — охотно согласился Черный.
Еще раз окинув хозяйственным взглядом поверженную сосну, по-богатырски разметавшую на земле свои огромные зеленые ветки, горар направился к дому Эстова.
Пан Черный не знал, что всю эту сцену Фримль разыграл специально для того, чтоб найти предлог для разговора с Эстовым, не вызывая при этом подозрения Шимона. Сосна была большая, ее спилили по заданию горара сразу же, как закончилась ловля ночного гостя и гардисты, взяв с больного старика Эстова подписку о невыезде, ушли. О гнусной деятельности Черного горар догадывался уже давно. И вот теперь убедился в этом окончательно.
— Кого взяли? — сразу же спросил он у бачи, когда вошел в дом.
— Рудо! — ответил тот совершенно убитым голосом и кое-как встал с постели.
— Я так и думал! Надо было мне самому прийти за лекарством.
— Ты хоть теперь забери его, — сказала бабичка.
— Это все из-за горячности Рудольфа! Поторопился он. Русский доктор сделал укол, и парню уже лучше. Они ведь, этот Ежо да Рудо сначала все не могли притереться друг к другу. Потом подружились. Рудо готов был ради Ежо на все, вот и побежал… А вам худо? — спросил горар бачу.
— Да как будто лучше, — ответил тот. — Если бы не эти бешеные волки, которые ночью ворвались, я бы уже, наверное, выздоровел.
— А вы ложитесь!
— Как же я могу лежать, когда схватили Рудо?
— За тем я и пришел. Это дело мы так не оставим! Сразу они его не расстреляют, будут допрашивать, а в течение трех-четырех дней мы что-нибудь придумаем. Теперь, когда партизанское движение ширится, не должен погибнуть от рук гардистов ни один партизан! Остерегайся Шимона Черного. Рудольфа предал он.
— Так я и знал.
Вышел горар из дома вместе с хозяйкой, громко обвиняя Эстовых в бесхозяйственной рубке леса. Грозил штрафом, судом, и так, с громкой бранью, направился к срубленной сосне, где ожидал его Черный…
В том, что товарищ попал в беду, Ежо считал виновным только одного себя. Лишь теперь он осознал, как бывал несправедлив к нему. Стал вспоминать по порядку все дни, проведенные с Рудольфом, и открывал для себя такие прекрасные черты его характера, которых не замечал в нем даже Пишта, лучше всех знавший Рудольфа.
Николай Прибура считал, что надо немедленно напасть на жандармерию и освободить Рудо — сил теперь на это хватит. Но Владо не решался на такую вылазку без согласования с командованием бригады, а оно третий день было где-то занято своими делами. Замещавший в это время командира бригады Березин тоже не решился нарушить уговор не трогать жандармов, многие из которых относились к партизанам доброжелательно.
В отряде Владо нашелся партизан Ян Грчка, чья сестра работала телефонисткой и дружила с одним жандармом. Втайне от командира Ян Грчка и Николай Прибура решили встретиться с ней. Поздно вечером они отправились в село.
Вечером выпал небольшой мелкий дождик. Идти по освеженному лесу было легко и приятно. Однако они не шли, а почти бежали. Сначала Ян еще строил всякие планы, советовался с Николаем, но потом, разгоряченный, забыл обо всем на свете и с разгону чуть не влетел прямо на улицу деревни.
Николай остановил его в густом березнячке, почти перед самым домом, который Ян назвал своим.
— Остынь маленько, а то наделаешь глупостей, — сказал он. — Ты пойдешь сначала вон к тому сарайчику в огороде, а потом потихоньку подкрадешься к дому. А я все время буду с автоматом начеку. Если свистну три раза, беги вдоль речки за село.
На счастье ночь была темной. Ветер гнал по небу густое месиво туч, а по земле — волны тумана.
Когда Ян подошел к окну, то увидел в комнате за старым рассохшимся столом сестру Юсту. Она штопала что-то настолько изорванное, что нельзя было точно определить: рубашка это, брюки или просто какой-то балахон. Посреди комнаты стоял раскрытый чемодан.
«Неужели собирается куда-то уезжать?» — с тревогой подумал Ян.
Встреча с сестрой была трогательной. Она долго плакала, прижимаясь к брату, не в силах сказать ни слова.
— Возьми меня с собой, не останусь я тут больше ни минуты! — взмолилась она, наконец, всхлипывая и вытирая руками слезы. Потом рассказала, что матери с отцом пришлось уехать в Детву после того, как в Брезно остановился военный завод, где работал отец.
Ян кое-как успокоил сестру и объяснил ей, что его сюда привело. Услышав о партизане, который попал к жандармам, девушка тут же погасила свет.
— Если б я могла чем-нибудь: помочь этому парню! — всплеснула она руками. — Я слышала о нем от Ондро Крамаржа. Он не знает еще, кто такой этот Рудо.
— Передай как-нибудь Рудольфу, чтобы шел на всякие хитрости, затягивал время, пока мы что-нибудь придумаем.
— Ну что вы можете придумать? У них теперь два пулемета!
— Попросим помощи у десантников, — не признаваясь в том, что уже сами в силах справиться с кучкой гардистов, заявил Ян.
— Если бы у них только и было дела, что освобождать заключенных, так они вырвали бы из лап гардистов тех, которые уже по нескольку месяцев сидят в Банска-Бистрице!
— А кто там сидит?
— Ну, хотя бы кузнец Янек. Теперь уже все знают, что он партизанам оружие ремонтировал. За этим делом его и поймали. Еще один старик, его недавно привели, шахтер.
— Какой шахтер?
— Совсем старый шахтер. Шел, говорят, к самому Сталину с письмом от всех рабочих нашего окреста. А его поймали.
— Откуда он, не знаешь?
— Не знаю. — Девушка вдруг встревожилась. — Яно, ты сам-то уходи поскорее! Вот я тебе дам марменцы, в дороге съешь. Уходи, а то еще и тебя поймают… Ты один пришел?
— Нет.
— А с кем?
— С тем русским.
— Николя? О-о, матка боска! Скорей же уходите! — схватив брата за рукав и увлекая его за собой, заторопилась Юста. — Они ищут его днем и ночью! О-о, если он еще с вами, я к вам тоже приду. Сделаю все, что смогу для Рудо, и приду. Уходи, Яно, уходи.
Прибуру Ян нашел неожиданно близко от дома. Тот стоял под деревом и дал о себе знать стуком палочки. Потом объяснил, почему оказался тут. Дело в том, что когда Ян пошел домой, следом за ним какой-то человек с пистолетом в руке стал подкрадываться к дверям. Пришлось стукнуть его прикладом автомата.
Только теперь Ян заметил убитого, в котором узнал нового директора школы пана Черного.
— Наверное, он не только директор, раз с пистолетом охотился за гостями твоей сестры, — сказал Николай.
Вдвоем они отнесли труп к речке и бросили в бурлящую воду.
— Давай заберем с собой твою сестру, — предложил Николай. — Все равно ей после этого здесь не поздоровится.
Предложению брата Юста обрадовалась, но тут же спросила, что же будет с Рудольфом.
— Нет, я не уйду, пока не узнаю что-нибудь об этом парне, — твердо заявила она. — Иди, Яно. Будь осторожным.
Рудольфа три дня продержали в тесной камере, переполненной арестованными. Других вызывали, допрашивали, били. А им никто не интересовался. Наконец железная дверь открылась, и часовой молча отвел его по коридору в большую комнату, где, кроме столика и двух стульев да больших пятен крови на стенах и полу, ничего не было.
Распахнулась дверь, готовая сорваться с петель, и влетел жандарм невысокого роста с короткой бычьей шеей. Помахивая резиновой дубинкой, он несколько минут молча метался по комнате. Вдруг со всего размаха треснул дубинкой по столу так, что лопнула фанерная крышка. И лишь после этого опустился на стул.
Рудольф, на мгновение забыв, где он, невольно подумал: «Как устал этот человек жить на свете!»
— Ну скажите на милость, вас-то за что схватили мои болваны? — с возмущением спросил жандарм. — На два-три дня отлучусь из станицы и сразу наполнят камеры беженцами, больными, калеками!
Рудольф недоуменно посмотрел на него. Решив, что это особый метод допроса, промолчал.
Тогда жандарм отрекомендовался:
— Я — начальник жандармской станицы надпоручик Горанский, — Что у вас произошло с моими… — он не договорил и поморщился. — Вы чех?
Рудо кивнул утвердительно..
— Неужели им непонятно, что чех не может воевать в словацком партизанском отряде? Чех всегда считает себя выше словака!
Рудольф не поверил в искренность слов жандарма, однако решил держаться версии, навязанной им. Раз ему хочется думать, что чех считает зазорным сражаться в словацком партизанском отряде, пусть будет так. Надо до конца держаться этой линии.
— Фамилия? — тихо и уже совершенно спокойно спросил врхний, глядя в узенькое, венецианское окно, откуда проникал луч солнца.
Рудольф назвал фамилию друга, который при побеге из концлагеря утонул в реке.
— Скажите, пожалуйста, что вы умеете делать?
— Я работал токарем на заводе Шкода. Кроме того, умею фотографировать.
— Фо-то-гра-фи-ровать? — врхний даже встал.
— Да. А почему это вас удивляет?
Начальник жандармской станицы стукнул дубинкой по столу и тотчас вошел дежурный.
— Гольян! Дать человеку умыться! Принеси мягкое кресло!
Рудо подумал: неужели у них здесь древние обычаи? Если в старину приговоренному к смерти давали выспаться на хорошей постели, то он хоть посидит в мягком кресле.
— Скажите, пожалуйста, как велико ваше семейство? — продолжил допрос врхний.
— Мать, отец и две сестренки.
— Где они?
— Бродят по белу свету, как и я.
— Почему?
— Наш дом сгорел.
Принесли кресло. Потом таз, наполненный теплой водой.
Рудо начал обмывать лицо. Кровь на нем запеклась, прилипла и сдирать ее с побитых щек было мучительно больно.