Появились и братиславские офицеры, которых командование по приказу перетрусившего президента пыталось разоружить.
Первым в этот день пришел к егоровцам чернокудрый и очень смуглый солдат с карабином на плече.
Ни с кем из рядовых он не хотел говорить, добивался встречи только с «самым главным». Привели его к старому буку, под которым отдыхали Егоров, Мыльников и вся группа, участвовавшая в операции по добыче оружия.
— Я цыган, — заявил солдат.
— Не может быть! — пристально посмотрев на него, не поверил Ржецкий. — А почему же в военной форме и с карабином?
— Разве цыган не может быть солдатом? — с обидой спросил тот.
— Пока что цыгане только плясунами хорошими были, — заметил Зайцев.
— Это я тоже могу. Подержи! — Он поставил свой карабин перед Зайцевым, так что тому ничего не оставалось делать, как держать его.
Лихо сдвинув пилотку, цыган пустился в такой вихревой пляс, что партизаны только ахали. В заключение он сделал несколько сальто. И, налету подхватив свой карабин, тут же выстрелил в подброшенную им самим пилотку.
Зайцев принес простреленную пилотку, с почтением отдал ее цыгану, явно завидуя такой меткой стрельбе.
А тот выхватил из ножен висевший на поясе Зайцева кинжал, с разгона метнул его так, что он вонзился в тонкую ветку бука.
— Ты черт, а не цыган! — воскликнул один из партизан.
— Таких бы роту, и можно идти на Братиславу, — улыбнулся Кухта.
— Если меня примете, свистну и придет целый взвод. — Цыган вызывающе сверкнул черными глазами.
— Давай свисти, цыганский табор устроим.
— Пошутили и довольно, — остановил их Егоров. — Зачислим вас в словацкий отряд. Командир там кадровый офицер. Вам у него будет хорошо.
— Так принимаете? — весь встрепенулся цыган и, заложив два пальца в рот, свистнул, как обещал.
Тотчас из лесной чащобы раздался ответный свист. А через несколько минут на поляну явился взвод солдат. Шли они четким строем, как на параде.
— Красиво идут! — сказал Зайцев.
— Повторяешь слова Чапаева, — заметил Кухта.
— Идут-то они хорошо. И мы им рады. На что с ними делать? — подумал вслух Егоров озабоченно. — Не забывайте разговора с Тальским и Маркусом. Командование дивизии за то, чтобы вести совместную, борьбу с фашистами. Но оно просит не принимать в партизаны солдат и офицеров. Маркус и Тальский считают более разумным выступить на сторону партизан в боевом порядке, всей дивизией, а не перебежками.
— Об этом говорили и на партийном собрании, — напомнил Мыльников. — Но как ты отошлешь обратно тех, что пришли? Они скорее станут действовать самостоятельным отрядом, чем вернутся в часть. Они же боятся, что армию правительство в один прекрасный день разоружит.
— И они правы, — согласился Егоров. — Тут не придумаешь что и делать…
Между тем, взвод новичков подошел к группе стоявших под деревом партизан и остановился по стойке «смирно». Подпоручик, видно командир взвода, приложил руку к козырьку.
Егоров вышел вперед. Отдал честь и, поздоровавшись с подпоручиком за руку, представился командиром первой партизанской бригады.
Посоветовавшись с товарищами, комбриг решил этот взвод оставить самостоятельным партизанским отрядом. Между собой его в шутку назвали цыганским.
— Пусть принимают в свой отряд таких же солдат и офицеров, — распорядился он. — Лучших солдат взять на Прашиву для обучения новобранцев.
В этот же вечер к взводу присоединилось еще столько же солдат, какими-то неведомыми путями узнавших тропу к партизанам.
— Не засылают ли к нам специально? — высказал предположение всегда осторожный Ржецкий.
Егоров подумал и решил:
— Вот пошлем их разбить взвод эсэсовцев в Микулаше, тогда увидим, что они за люди.
После случая в клубе Иланка делала вид, что теперь еще больше боится партизан. Иржи Шробар старался пореже оставлять ее одну. Для большей безопасности хотел на работу взять в свое учреждение. Но она отказалась.
«На вас-то в первую очередь и нападут партизаны», — ответила девушка на это его предложение и попросила устроить туда, где печатают книги.
Скоро Иланка стала секретарем отдела готовой продукции в Матице Словенской — этой матери книгопечатания страны.
— Без работы не хочу жить до конца войны. Вдруг тебя убьют, а я что буду делать тогда? — говорила девушка своему «жениху».
Убедившись, что до свадьбы еще далеко, Шробар подыскал и квартиру для Иланки поближе к месту работы, чтоб не опасно было к ней ходить. Правда, она немного противилась переселению, потому что жила возле реки на окраине города. Рядом лес, тишина — то, к чему привыкла с детства. Больше же всего старая квартира нравилась ей тем, что из родного села могли сюда прийти никому не попадаясь на глаза. Хотя бы люди от бачи Лонгавера и его товарищей…
Иланка догадывалась, что бача связан с партизанами, но, даже прощаясь с ним и бабичкой Мирославой, не спросила об этом. Как-никак она дружит с опасным для партизан человеком. Кто же станет перед нею откровенничать? Ей достаточно было и того, что бача попросил иногда давать приют людям, которые ходят в Мартин.
В общем, прежняя квартира вполне устраивала ее. Но в чем-то надо же было идти на уступки «жениху». И она переселилась.
Шробар настойчиво добивался согласия Иланки на скорую свадьбу. Он не давал ей покоя ни в свободное время, ни на работе. Бесконечно звонил по телефону, так что и работать-то было некогда. Но сотрудники ей все «прощали». Кто посмеет сделать замечание невесте гардиста! Вечерами он уводил ее то в театр, то в ресторан — туда, где не могло быть партизан.
Нельзя сказать, что Шробар не думал о своей дальнейшей судьбе. Немцы что-то очень уж долго «выравнивали» линию фронта, довыравнивались вот от Волги до самых Карпат! А теперь, когда они соберутся с духом, да погонят большевиков назад, в Сибирь? Это может затянуться на несколько лет. Ведь были же в мировой истории и тридцатилетние войны!
Надо было что-то предпринимать. Увести Иланку под венец, а потом пусть эта война растянется хоть на сто лет! Положение у него прочное. И деньги есть. Только не зевай!
Однажды вечером он встретил Иланку радостный, необычайно уверенный в себе.
— В воскресенье венчаемся! — сообщил ей на ухо, когда пошли по скверу.
Иланка недоуменно посмотрела на него и возразила. Ни на день раньше окончания войны не переступит порог костела!
— В субботу вечером кончится война, а утром — в костел! — безапелляционно заявил Шробар.
— Гитлер чай собирался пить из московского самовара тоже в воскресенье, а сколько прошло уже таких воскресений! — сказала девушка и усмехнулась.
Шробар в ужасе посмотрел по сторонам — с такими речами все можно потерять! И, стараясь не обидеть строптивую девчонку, предупредил ее не говорить больше такого, чтоб не попасть в беду. Она пообещала быть осторожной, но все же спросила, почему он так уверен в окончании войны через пять дней.
— Для нас с тобой она окончится через пять дней, — пояснил Шробар.
— Что, мы заберемся на необитаемый остров, и война мимо нас проплывет, как ледоход по реке? — Иланка притопнула ногой, потребовала говорить без загадок, если он действительно серьезно думает о их будущем.
— Через пять дней с партизанами будет покончено, — таинственно сообщил Шробар. — Мы с тобой взлетим высоко!
— На Фатру? — захохотала Иланка. — Но там теперь партизанское гнездо.
— Фатра после этой операции будет дурно пахнуть. Мы получим кучу денег и уедем в Швейцарию. А тут пусть воюют сколько хотят.
— Это что ж, у нас будет столько денег, что хватит на всю жизнь, да еще в Швейцарии? — высоко подняв брови, с наивным видом спросила Иланка. А сама подумала: «Хочешь заработать деньги за уничтожение партизан, раз говоришь, что Фатра будет дурно пахнуть. Но какую же подлость ты задумал?..»
— Ила, я ухожу. До субботы вечером. Встретимся у тебя дома, — посмотрев на часы, заторопился Шробар.
— Как, мы столько времени не увидимся?
— Это нужно для приближения нашего счастья. Будет скучно, покатайся на моем мотоцикле. Только за город не выезжай!
— Зачем же мне подставлять голову под партизанские пули?
— Задание у меня опасное, ты, наверное, догадываешься, — с волнением сказал Шробар. — Разреши хоть на прощание поцеловать тебя…
— Когда взлетим! — отшутилась Иланка.
На второй день Иланка сходила к его матери и убедилась, что Шробар действительно выехал куда-то на пять дней. Мать была с Иланкой очень ласкова. Визит девушки она восприняла как благосклонность к сыну, да и к ней самой.
Иланка уже не раз каталась на шробаровском мотоцикле. И сейчас мать охотно ей дала ключи от гаража, но советовала не ездить допоздна.
— А уж если доездишься до патрульного часа, оставь машину у себя. У вас там кругом все запирается, — сказала она. — Впрочем, я не боюсь за машину. Теперь больше воруют жизнь людей, чем их вещи…
Иланка села на мотоцикл и уехала из города.
С переселением на новую квартиру она потеряла связь с бачей. Зато в матице Словенской нашла людей, которые охотно бы помогли партизанам в любом деле, могли сами здесь что угодно напечатать, а могли дать шрифты, станок и даже бумагу. Об этом надо было срочно сообщить Лонгаверу, и Иланка решила воспользоваться отсутствием Шробара, который своей опекой связывал все ее действия. Надо пробраться в горы к баче, это безопаснее, чем заезжать к нему в село. К тому же там, в селе, бабичка Мирослава, хитрая и осторожная, неизвестно еще, как она отнесется к Иланке.
Чтобы уехать на весь день, надо отпрашиваться на работе. Да и Шробар это потом узнает. Другое дело — ночь.
Уже в темноте она добралась до ущелья, в верховье которого знала тропку к шалашу бачи. Оставила тут мотоцикл и пешком пошла дальше. Но не прошла и ста метров, как ее остановил необычно одетый автоматчик. Он был в светло-сером дорогом костюме, но в простых солдатских сапогах, на светлой велюровой шляпе алела тесемка, а на ней горела красная звездочка с серпом и молотом…