Командир внимательно посмотрел на него и распорядился:
— Позовите Спишака!
А тем временем стал предлагать свои услуги Лонгавер.
— Вам нельзя, — сказал ему Газдичка.
Старик обиделся.
— Почему же? Я могу шагать хоть до Берлина!
Вид у старика был действительно воинственный, хотя и не совсем современный. Одет он был в домотканую сорочку и красный кожаный жилет. А поверх этого красивого, однако же настолько короткого одеяния, что вся спина была голой, висел автомат.
— У вас, товарищ Лонгавер, и здесь уйма дел, — вздохнул Газдичка. — Вы ведь один из всего отряда являетесь членом Словацкого национального совета. У вас теперь с каждым днем работы будет прибывать. А главное, вы в приемной комиссии.
— Да, вы наш военный комиссар, — присоединился к Газдичке Николай.
Старик сел на свое место, бормоча:
— Уж очень хотелось мне самому добраться хоть до одного тисовского выродка…
— На нашу с вами долю еще хватит врагов, — усмехнулся Газдичка. — Итак, как лучше пробраться в город, чтобы потом вернуться обратно? Надо все хорошо обдумать, выработать самый безопасный план. Необходимо побывать в центре города, в один день наводнить его листовками, вот тогда это действительно будет походить на взрыв бомбы…
В этот самый момент и вошла Иланка.
— Иланка! — воскликнул Франтишек Лонгавер.
— У меня к вам очень срочное дело… — почему-то внезапно смутилась девушка.
Лонгавер представил ее своему соседу.
— Товарищ начштаба, это моя односельчанка, но сейчас она живет в Мартине.
Иланка овладела собой.
— У меня два сообщения. О типографии и о Шробаре…
Узнав о том, какие открываются возможности с типографией, начальник штаба бригады Егорова тут же приказал послать людей для установления контакта с полиграфистами. Нужно было договориться об издании листовок.
Когда зашла речь об Иржи Шробаре, об его надежде на высокий взлет, да еще мешок с деньгами, Ржецкий задумался.
На Украине он три года провоевал в партизанских отрядах. Всякие козни врагов испытал на себе. Кого только не засылали они в партизанские лагери! И сейчас невольно подумал о диверсии, ибо за четыре дня уничтожить всех партизан нельзя ни в каком бою. Поголовное истребление отрядов возможно лишь с помощью яда, эпидемии или газа…
— Товарищ Прибура! — Ржецкий подозвал совсем юного партизана, стоявшего по стойке «смирно» у входа в штаб. — Кто у нас за повара при штабе?
— Пишта.
— А кто ему помогает?
— Помощников каждый день присылают по наряду.
— Вот это не годится! Назначить на кухню, а также для приема и хранения продуктов постоянных людей. Их подберет товарищ Лонгавер из своих односельчан. Нужно дать им соответствующие указания. Поговорить с начпродом насчет бдительности. О сообщении Елены Кишидаевой сейчас же радировать в главный штаб.
— Видимо, надо проверить и работу санчасти, — подсказал Лонгавер. — Посоветовать главврачу Климакову заново просмотреть весь запас медикаментов. Все, что будет получено сегодня-завтра, брать под контроль.
— Правильно, товарищ Лонгавер! Николай, веди гостью на кухню. Мы скоро туда придем.
Под тенистым столетним буком по кругу стояло четыре походных армейских кухни. Повар находился в середине. Он помешивал вкусно дымившуюся кашу и с грустью пел:
Вели его на казнь свирепые сатрапы,
А он все пел про девушку с Оби…
— Как поет! — остановившись возле бука, прошептала Иланка.
— Это десантник. С Егоровым прилетел, — тихо сказал Николай Прибура. Оглянувшись, он заметил на себе острый, пронзительный взгляд одного из тех, кто чистил картошку. — После ранения стал поваром, а так он замечательный минер.
Иланка хотела спросить, что такое сатрапы и где находится эта самая Обь. Но Николай попросил подождать его здесь, а сам направился к людям, чистившим картошку.
Прислонившись к шершавому стволу бука, Иланка продолжала слушать песню.
А Прибура тем временем рассматривал того, чей взгляд поймал на себе. До чего ловок! Не очень подходящим для чистки картофеля ножом — обыкновенным кинжалом с немецкой винтовки он умело счищал с картофелины длинную и такую тонкую кожуру, какую умеют снимать только очень бережливые люди.
Одет был по-детвянски — в коротких холщовых штанах, похожих на юбку с оборками, в белой рубахе, поверх которой накидкой — кожаная жилеточка.
— Вы что, пастух? Из самой Детвы сюда пришли? — заинтересованно спросил Прибура, уже умевший различать словаков по одежде и языку.
— Ано, ано, из Детвы, — смущенно глядя в землю, ответил дюжий парень.
— Как же вы нас нашли?
— Яношик тоже в горах да лесах обитал со своими шугайками, а всякий обиженный находил его, — рассудительно сказал тот и почему-то настороженно глянул в сторону умолкшего певца.
Прибура подошел к повару.
— Я что-то не помню этого парня, — тихо сказал Николай Пиште. — Он на проверку в штаб не приходил?
— Да какая там проверка! — снисходительно откликнулся тот. Явился с девушкой. Такая же деревня беспробудная, как сам. Друг с друга глаз не сводят. Влюбленные! Ну мы и мобилизовали их на кухню.
— А что, влюбленных на войне не проверяют? — безобидно упрекнул Николай.
— Да у них все было написано на лице, — усмехнулся Пишта.
— И на руках! — подхватил пожилой словак, помощник повара, который слышал их разговор. — Весь вечер вчера просидели, держась за руки. Она такая маленькая, тонконогая коза, а мечтает попасть в разведку. Ну мы и послали ее в лес, раздобыть хворост. Так она даже оттуда глаз не сводит со своего суженого. Позавидуешь ему…
— Да парень он хоть куда! — вступился за новичка уже сам Прибура и спросил, что тот еще умеет делать, кроме как пасти скот, да чистить картошку.
— Он здорово точит ножи, — ответил за детвянца Пишта. — У нас не хватает кухонных ножей, так он вот приспособил сломанный немецкий кинжал. Наточил его так, что не только картошку чистить, а бриться можно.
Песня кончилась, Иланка тяжело вздохнула, словно что-то потеряла, и не спеша направилась к своему, провожатому.
— А если начнется бой, стрельба? — услышала она вопрос Прибуры. — Эти влюбленные в первую очередь будут искать друг друга?
— Анка стрельбы не боится. У нее отец охотник. А я мужчина, должен научиться воевать, — пророкотал ему в ответ хриплый бас.
И тут Иланка почувствовала тяжесть в ногах, словно их налили свинцом. Она даже остановилась, чтобы прислушаться внимательнее. Неужели показалось?..
Но детвянец в этот момент вдруг сорвался с места и ринулся в кусты с таким видом, будто увидел там что-то. Парень был очень смешон: в правой руке недочищенная картофелина, прижатая к импровизированному ножу, сам согнут в три погибели.
Он! Конечно, это он!
— Шробар! — вскрикнула Иланка.
Тот бросил картофелину и бежал теперь, уже не пригибаясь.
— Стреляйте! Это Шробар! Тот самый!
Иланка кинулась за ним в погоню.
Иржи Шробар присел, словно споткнулся. И вдруг, развернувшись, изо всей силы метнул кинжал, которым только что чистил картошку. Девушка не успела уклониться — нож на все лезвие вошел ей под ложечку. Без звука она упала навзничь.
Однако и Шробару встать не удалось: Николай прострелил ему обе ноги. Этот человек нужен был партизанам живым.
Но в тот момент, когда Прибура подбежал совсем близко, Шробар, заложив руку в широкую «детвянскую» штанину, выстрелил дважды, не доставая пистолета. Схватившись левой рукой за голову, которая сразу облилась кровью, Прибура рухнул на землю.
Иржи Шробара взяли живым. Кто-то привел и его спутницу, которая оказалась просто-напросто безусым пареньком, немцем.
Когда на крики и стрельбу прибежали командир с комиссаром, возле убитых, беспомощно опустив руки, стоял врач.
На сочной зеленой траве, на самом крутом склоне голи, лежали — чуть повыше Иланка Кишидаева, чуть пониже Николай Прибура.
И кровь их смешивалась в одну струйку…
На допросе Шробар упрямо твердил, что давно хотел перейти к партизанам, но знал: его, как гардиста, не примут. Поэтому решил схитрить. Надеялся сначала проявить себя, а уж потом открыться.
Начальник штаба делал вид, что верит этой версии, а сам ждал прихода партизана, которому поручил обыскать все вокруг кухни.
Наконец тот принес кулек с целым набором ядов и для горячей и для холодной пищи. Кулек был найден в земле под кучей картофельной шелухи, там, где сидел «детвянец».
Спасая свою шкуру, Шробар тут же признался, что во все крупные отряды партизан посланы такие люди, как он, с точно таким же заданием.
В один из отрядов, еще не имевших рации, страшное предупреждение пришло слишком поздно. Там сорок словацких партизан были отравлены ядом, всыпанным в кофе. Случайно остались живыми командир и три бойца, которые, будучи русскими, не любили «чарну кавичку» — пили всегда только чай.
Николая Прибуру и Иланку Кишидаеву похоронили на том месте, где они погибли, спасая других.
ВАЛАШКА ЯНОШИКА
Горит, алым пламенем полыхает плетень вокруг двора Лонгаверов. Это цветут турецкие бобы — летом украшение, а зимой незаменимая еда бабички Мирославы. Бобы и чарна кавичка. Чарна кавичка и бобы.
И кто знает, что она больше любит — вкус плодов или сам процесс их выращивания. Вот ведь как спешит сегодня, в жизни так никуда не спешила, уже и оделась во все праздничное, а все равно задержалась, чтобы полить бобы. С лейкой и ведром пошла вдоль плетня. Там вырвала сорняк, там стебелек направила куда следует. Покончив с этим делом, бабичка вернулась к калитке. Хозяйским глазом окинула двор. Все ли на месте, все ли в порядке? Кажется, все как надо. Куры квохчут, выискивают каких-то букашек. Кошка сидит на крыльце, дорогу хозяйке намывает. Ручеек возле дома журчит.
Грустно стало на душе. Всего этого она может больше и не увидеть. Ведь не в костел идет, не на богомолье, хотя и нарядилась как в христов день. Предстоит бабичке Мирославе такое дело, какое даже не приснилось ни ее матери, ни бабушке, ни прабабушке. Правда, попросил ее об этом всего лишь старик Франтишек. Но она-то знает, что придумал такое он не сам, что стоят за ним люди, которые день и ночь пекутся не о себе, а обо всем народе — о Словакии.