Под высокой, отвесной скалой — глубокое ущелье, заваленное огромными камнями. Когда-то часть скалы здесь обрушилась, и все заросло деревьями, да кустарником. Получилась непроходимая чащоба. У самого края обрыва стоят столетние сосны.
В укромном уголке ущелья, которому не грозит обвал, возвышается кряжистая, раскидистая сосна, окруженная молодыми елками да березами. Под ней, в густоте непролазной, Рудо и Пишта, шедшие за Фримлем, увидели небольшой деревянный домик с маленьким оконцем и узкой дверью.
Гостей еще далеко от домика встретил часовой, который замаскировался так, что, не окликни он, его бы не заметили.
На пилотке у паренька алела узенькая ленточка. И по ней Рудо и Пишта поняли, что это партизан.
Эмиль поздоровался с партизаном, представил его Пиште и Рудольфу.
— Русский, бежал из Германии. Николай Прибура организовал тут целый отряд.
— Они сами организовались, — смутился русский.
Узнав, что Рудольф чех, а Пишта мадьяр, Николай очень обрадовался этому. И когда вошли в домик, он прежде всего именно об этом и сказал.
— Чех? — настороженно спросил, сползая с нар, черноголовый парень небольшого роста. — Чех и мадьяр?!
— Да, да, чех и мадьяр! — радостно подтвердил Николай. — Теперь у нас полный интернационал!
На нарах лежало еще двое словаков — один в солдатской форме, другой в гражданском. И оба смотрели на русского с недоумением. Чему, мол, тут радоваться?
Но Николай-то не знал, что такого здесь еще не случалось, чтобы чех, мадьяр и словак мирно жили под одним кровом и занимались бы общим делом. Он послал одного из бойцов своей группы в дозор, а сам стал расспрашивать Эмиля о событиях на фронте.
— А вы что, радио не слушаете? — удивился тот, сам принесший сюда в свое время радиоприемник.
— Кончилось питание, — ответил Николай.
— Ну это поправимо. В следующий раз я принесу батарейки, а пока что вот, читайте. — И он достал из-за пазухи серый клочок бумаги.
Николай быстро пробежал глазами по мелким буквам листовки и возбужденно объявил:
— Сейчас же идем к линии фронта! Я уже совсем здоров… Вполне окреп… Ежо, собирайся! Дюро, скажи об этом Ондро и Яну.
Ежо прежде всего схватил листовку и начал читать вслух о том, что Красная Армия приближается к Карпатам.
— Наши бьют фашистов, а я тут отсиживаюсь! — Николай начал лихорадочно запихивать в рюкзак свои пожитки. — Все, хватит с меня!
— Товарищ Прибура, не горячись, — остановил его Эмиль. — Сядь. Да сядь же! Я давно собирался потолковать с тобой, теперь уж откладывать некуда…
Тот наконец-то сел, чтобы не обижать старшего товарища. Однако успокоиться никак не мог.
— Я ведь теперь совсем здоров! Жинчица — такая целебная штука… Лучше кумыса!
— Что такое кумыс? — тут же спросил Рудольф.
— Кумыс это… Ну как тебе сказать? Казахская жинчица из кобыльего молока. Казахи и киргизы кобыл доят, как вы овец. Только жинчицу варят, а кумыс просто киснет. Но жинчица, видно, еще целебней, меня она так быстро вылечила!
— Да, ты уже поправился, — признал Эмиль. — Я очень боялся за тебя, ты же от ветра качался.
— Теперь надо поскорей к фронту!
— Скажи-ка, товарищ Прибура, у вас что, на Украине да в Белоруссии фашисты лучше наших? — в упор спросил его Эмиль.
— Как это? — оторопел Николай. — По-моему, везде они одинаковые! Звери, а не люди…
— Так почему ты не хочешь их здесь уничтожать?
Николай пристально посмотрел на него.
— Но ведь нас мало! Нужен хорошо вооруженный, сильный отряд. В этом я уже убедился.
— Правильно! — согласился Фримль. — Вот и ищи горных хлопцев, партизан.
— Но где они? — вмешался Ежо. — Вот взорвали дорогу, а пойди, разыщи их!
— Найдем, — заверил его Эмиль и обратился опять к Николаю. — Я немного догадываюсь, где они…
— А почему целый месяц молчал? — вскинулся тот.
— Скажи тебе, так ты не стал бы лечиться, пошел бы на розыски! Ты же все время рвался к своим… Я понимаю…
— Правильно сделал соудруг, — поддержал Фримля пожилой словак, которого звали Мятушем. — Он все время рвется к своим, будто мы ему чужие.
— Я не убегаю один, наоборот, хочу, чтобы и вы со мной ушли, — оправдывался Прибура.
— Потерпи еще немножко. За недельку я найду отряд Владо.
— Сам пойдешь? — спросил Прибура.
— Зачем ходить? — Эмиль хитро улыбнулся. — Никуда я не пойду, а все узнаю. Наверное, еще при Яношике сложили пословицу, что от колибы до колибы горный ветер тайны носит…
Николай уже убедился, что Эмиль Фримль всегда говорит только правду, поэтому сразу поверил, что связь с партизанами будет. Но все же не терпелось ему скорее куда-то идти, что-то делать.
— Ну, а сейчас чем нам заняться? — спросил он, горячась.
— Я принесу вам батарейки, слушайте радио, — спокойно ответил лесник.
— Какая польза людям от того, что мы слушаем! Если б хоть записывать сводки, да распространять! Вон какие события, а люди ничего не знают…
— Кое-что они уже знают, — успокоил Николая Эмиль.
— Коля, ты меня надоумил, — загорелся Ежо. — Надо достать машинку и печатать листовки!
— Не вздумайте! — сердито предупредил Фримль. — Еще попадетесь с этой машинкой… Недельку подождите меня. Только неделю.
— Слово! — Николай клятвенно поднял сжатый кулак, как обычно делали словацкие рабочие.
Темнело. Чабан Лонгавер ожидал Фримля в условном месте, среди густого березняка. Вынув топор из-за пояса, он начал рубить дерево. Делалось это на тот случай, если кто-либо увидит их вдвоем: будет похоже, что лесничий поймал браконьера.
— Добрый вечера Мило, — приветствовал Лонгавер подошедшего лесника и водворил топор на свое место, за пояс.
Убедившись, что в лесу никто их не видит, сразу перешел к делу, стал расспрашивать о группе партизан Николая Прибуры.
— Николай прочитал последнюю сводку и рвется на восток, — огорченно ответил Фримль. — Вся группа, конечно, потянется за ним.
— Но он же еще слаб!
— Ты давно его не видел. Он выздоровел и окреп. Рвется в бой. Боюсь, что не дождется меня, уйдет к фронту.
— Нет, ему придется идти на запад, а не на восток, — сказал чабан.
— Как это?
— Помнишь тот разговор о Горегронье? Вот и пошли их разок с листовками…
— О, этому они обрадуются! По-моему, они согласны будут ходить без отдыха, только было бы с чем.
— Долго ходить туда не придется. Скоро там будет создана новая группа взамен арестованных.
— А из тех, что же, так никто и не вырвался из тюрьмы?
— Спасти удалось только двух… Попроси ребят пусть листовки отнесут, а там подготовим воззвания.
Фримль попутно рассказал о новичках, отведенных к Николаю. Лонгавер, не задумываясь, сказал, что он приветствует такой интернационал и надеется, что Николай сумеет сроднить этих разных людей. Он встал:
— Ну, хорошо. Передашь им листовки. Николаю строго-настрого закажи появляться в населенных пунктах. Пусть он только руководит группой. Его обязательно надо удержать от ухода на восток. Тех, кто бежит из Германии, нужно собирать в отряды. Это самые надежные, самые непримиримые к фашизму люди. Наши многому у них научатся. А продуктов мы подбросим.
Радуясь, что партизанская семья увеличилась, Николай Прибура сразу же расширил нары. Сам сделал перевязку Рудольфу, стал ухаживать за ним как заботливая медицинская сестра.
Все было бы хорошо, если б не Ежо. Тот отчего-то поскучнел, стал раздражительным, разговаривал неохотно. На вопросы Николая, что случилось, просто отмалчивался.
— Ты, может быть, не доверяешь новичкам, — спросил, его Прибура наедине.
— Было бы кому доверять! — буркнул Ежо. — Когда это богатеи чехи делали добро для словаков? Ты ничего ведь не знаешь… А мадьяры? — еще злее продолжал он. — Феодалы!
— Что-то не похож этот замученный Пишта на феодала! — оборвал его Прибура.
— А ты историю почитай! Кто грабил Словакию и Моравию? Мадьяры!
— Да не такие же, как Пишта!
— Ну, конечно, настоящие феодалы!
— То-то же! А чего ж ты на этого взъелся? — Николай посмотрел прямо в глаза Ежо. — Отец Пишты и дед, а, может, и прадед были шахтерами. Чего у них общего с феодалами? Разбираться же надо!
— Все равно мадьяры…
— Ну знаешь! Чему вас только в школе учили?
— Этому и учили, — огрызнулся Ежо.
Николай прекратил неприятный разговор, чтобы избежать ссоры, а про себя решил обязательно переговорить обо всем с Фримлем.
Эмиль пришел как раз в тот же вечер. Он был такой веселый, словно кончилась война, и на всей земле воцарился мир.
— Ну, как вы тут? О-о, нары расширили! Здесь теперь можно еще двоих поместить.
— Погода плохая, может, кто и забредет, — сказал Николай. — Мы будем рады, особенно если с автоматом.
— Как твоя рука, Рудо? — спросил Фримль.
— Уже почесывается, значит заживает, — улыбнулся тот.
— Вот и хорошо.
Фримль развязал свой рюкзак, вытащил оттуда три пачки листовок, отдал их Николаю и сказал, куда надо отнести и как себя при этом держать.
— Насчет осторожности меня предупреждать не стоит, — заметил Прибура. — Под шальную пулю голову не подставлю, да и других не пущу. А сейчас надо бы об одном деле поговорить…
Ежо, словно почувствовав, что речь пойдет о нем, закутался в одеяло и втянул голову в плечи. Жаль его, конечно, но ведь молчать тоже нельзя.
— В бой, на задание можно идти только с тем, кому доверяешь, — начал Николай. — А тут… — Он замялся. — Тут вот что получается… Когда я учился в школе, считал: Чехословакия — это одно государство, чехи, словаки и мадьяры, это, как у нас украинцы, белорусы и русские…
— Э, чловьече! — качнул головой Эмиль, — больше и не говори, мне все уже ясно… Догадываюсь, что тут у вас заварилось… Чего ж вам делить-то? — Он обвел всех добрым отцовским взглядом. — Вот вас только четыре нации и не помирились…
— Разве мы ссоримся?! — вспыхнул Ежо.
— Я понимаю, что вы не ругаетесь. Может, даже помогаете друг другу. Но семьи, дружной, настоящей семьи не получается. Так ведь?