Закрыв калитку и перекрестившись на собственный дом, ушла бабичка Мирослава.
А вечером она уже сидела на мягком диване, обшитом изумрудно-зеленым плюшем, в просторной светлой квартире майора Станека, заместителя начальника гарнизона Банска-Бистрицы.
Говорила бабичка с таким большим паном первый раз в жизни. И чтобы не стушеваться, сначала постаралась напомнить ему о самом дорогом, а уж потом сказать все.
— У вас давно нет матери, пан велитель. Это я знаю. Так выслушайте меня, как матерь: спокойно и покорно.
Майор, развалясь в кресле, курил немецкую сигарету и поглядывал на портрет Гитлера, стоявший на письменном столе. Очень не понравилось майору, что эта старуха сумела обмануть часового и пробраться к нему в дом. Но так как она сразу предупредила, что сообщит что-то очень важное, он решил выслушать ее, хотя в гарнизоне его ждали неотложные дела. Не по душе пришлось ему и начало речи старухи, требовавшей покорности.
Однако Станек был выдержанным и никогда не перебивал говорящего, тем более женщину. К тому же он слыл человеком здравомыслящим и понимал, что живет в такое время, когда надо вести себя очень тактично, если хочешь сохранить голову на плечах.
— Только предупреждаю, пан велитель, пугать меня бесполезно. Я прожила уже семьдесят лет, умереть готова хоть сегодня. Так что пугать меня не пытайтесь.
«О чем это она?» — подумал Станек и, раздавив дымящуюся сигарету в пасти хрустального льва, уставился на морщинистое лицо старухи, казавшееся наполовину меньше обычных лиц, вероятно от того, что оно так высохло.
— Я послана к вам теми, кто на парашюте с неба спустился.
Майор встал. По лицу его точно молния пробежала. Сначала оно накалилось докрасна, потом краснота мгновенно сменилась бледностью, затем по щекам пошли какие-то фиолетовые пятна. И лишь когда он несколько раз прошелся по комнате, закуривая новую сигарету, лицо стало по-прежнему светло-розовым, моложавым.
Бабичка сделала вид, что не заметила его волнения, вытерла платочком вспотевший лоб и продолжала:
— Вы знаете, пан велитель, что есть Словацкая народная Рада. Завтра эта Рада будет заседать. Будут говорить там, как отвязаться от того проклятого ирода Гитлера. Вот и вас туда тоже приглашают, почетным гостем будете!
Он вопросительно посмотрел прямо в глаза старушке, кроткие и добрые. Что-то хотел сказать, но вошла жена, пышная, белая, в нежно-голубом халате.
— Яно, тебя к телефону! Из жандармерии, — пропела она.
— Скажи, что я ушел на работу, — отмахнулся Станек и, когда она вышла, закрыл за ней дверь на английский замок.
— Я даю вам, пан велитель, честное слово матери, что ваша жизнь будет в полной безопасности.
— Когда и где? — коротко спросил Станек.
— Завтра в десять поезжайте в Балаже, будто по своему делу. Вас встретят по дороге и покажут место.
Майор подошел к окну, завешенному тюлем, и, скрестивши руки на груди, задумался. «Вот они, тисовские мудрецы! — негодовал он в душе. — Домудрили до того, что партизаны уже начинают руководить государством».
В этот момент он даже забыл о посланнице партизан, которая сидела молча. Перед ним, как в кино, проносились события последних месяцев.
Еще недавно о партизанах говорили как о случайных парашютистах из Москвы, которые, сделав свое дело, возвращались на родину. А теперь вся Словакия превращается в партизанский край. Своими силами гардисты не справились. Да и как тут справиться, когда карательная экспедиция кончалась дезертирством солдат или переходом на сторону партизан. Была надежда на помощь из Германии. Тисо, кажется, даже просил армию у Гитлера для подавления партизанского движения. Но ответа пока не дождались. Видно, фюреру не до них.
Вспомнив об этом, Станек с опаской посмотрел на портрет Гитлера. Надо бы убрать его со стола!
Он обратился к партизанской парламентерше:
— Ну что ж, я согласен.
Услышав это, бабичка Мирослава достала из рукава своей теплой кофты маленькую, туго свернутую бумажку и подала ее майору.
— Вот вам ручательство партизанского командира и программа совещания.
Майор быстро пробежал глазами по бумажке, читая ее полушепотом. Старушка, сама не знавшая содержания, уловила только обрывок фразы, которую Станек повторил несколько раз почти вслух:
— «Соединенными силами и централизованно вести борьбу словацкого народа за свержение фашистской диктатуры».
Он сжег бумагу и, любезно улыбаясь бабичке, проводил ее, причем извинился, что не может угостить, так как торопится да и опасается навлечь на себя подозрение.
Вернулась домой бабичка Мирослава уже после заката солнца. Куры давно были на насесте. Красные цветочки бобов закрылись, и только ручеек журчал по-прежнему весело. Она сидела на крыльце, слушала его и впервые в жизни никуда не спешила — ведь сегодня совершила больше, чем за все свои долгие годы…
Говорят, больной солдат от хороших вестей поправляется скорее, чем от самых сильных лекарств. Так было и с Рудольфом. Каждый день Ежо и другие партизаны приходили к нему в палатку с вестями о расширении партизанского движения.
На Штрбском плесе уже появилось целое партизанское соединение.
Отряд Козачека прошел по двум районам Словакии и превратился в партизанскую бригаду, хорошо вооруженную, готовую к боевым походам.
Восстала Детва.
Отряд французских партизан совместно с чехами и словаками вот уже вторую неделю не подпускал немцев к Склабине.
В бригаде Егорова теперь было больше двадцати разных национальностей. И почти каждая национальность имела свой отряд.
Все это окрыляло Рудольфа, который поправлялся быстрее, чем мог на то надеяться врач.
А когда в лагерь прибыло сразу два взвода солдат, перебивших немецких офицеров, Рудольф совсем воспрянул духом и наотрез отказался от постельного режима.
— Через неделю я пойду в бой, — заявил он врачу. — На Банска-Быстрицу!
Встретил майора Станека в назначенном бабичкой Мирославой месте член национального Совета Лацо Газдичка. Он привел офицера в лесной домик. Представление Станека о партизанах сразу же изменилось — здесь не было ни одного угрюмого, обросшего «дикаря» с кривым автоматом в руках, какими изображались партизаны в немецких и гардистских газетах. В большой комнате за длинным столом сидели трое советских и пятеро словацких офицеров, а также несколько человек, одетых в гражданское.
Станек с достоинством отдал честь. Все встали. Русский капитан вышел ему навстречу, пожал руку, представился:
— Егоров, командир партизанской бригады.
— Капитан Егоров — грдина, — от себя добавил Газдичка по-словацки и тут же пояснил по-русски: — Герой Совьетского Союза.
Егоров смущенно улыбнулся и сел на свое место. А майор Станек, округлив большие голубые глаза, спросил: неужели в Советском Союзе так много Героев, что их забрасывают даже в тыл врага?
— Насколько нам известно, вы, господин майор, неплохой охотник, — заметил один из русских, невысокий, широкоплечий человек с черными усами и не менее черными проницательными глазами.
Майор посмотрел на него с опаской. Что этот человек еще знает о нем и откуда?
— Так, если бы вы перебили всех волков, забравшихся к вам во двор, — продолжил усач, — то за ворота уже не вышли бы? Даже если бы там на ваших глазах терзали соседа?
Станек побежденно развел руками и, садясь на предложенный ему комбригом стул, сказал с загадочной улыбкой, что у него нет соседа, зато соседка Анджела — такая очаровательная вдовушка, к тому же сказочно богатая… Прежде всего он бросился бы на волков, угрожающих ей!
Шутка была принята. Все засмеялись. А усатый еще и добавил, что, судя по тому, как нежно господин майор произнес имя своей прекрасной соседки, он, чего доброго, совсем бы забыл о своем дворе и остался ее телохранителем даже после изгнания волков.
— Телохранитель! — уже совсем оживленно подхватил майор. — О, да! О, да! Телохранитель! Но такое тело не легко было бы охранять!
В веселом смехе растаял последний ледок официальности.
Удивительно! Вокруг заместителя начальника гарнизона Банска-Бистрица были люди, которых майор еще утром считал врагами. А чувствует он себя здесь как дома. Нет той сковывающей напряженности, которую Станек ощущает каждый раз, как попадает к своему начальству. Нет и высокомерия, свойственного немецким офицерам, которые всегда подчеркивают свое превосходство над людьми другой национальности.
Вот этот капитан, назвавшийся Егоровым, у себя на родине, пожалуй, более заслуженный человек, чем любой словацкий генерал тут. А держится со всеми, как с друзьями. Может, этим и берут русские?
— Вы что-то задумались, господин майор, — сказал Егоров вполголоса и спросил, знает ли Станек последнюю сводку о положении на фронте.
— Только официальную, — ответил гость.
— Значит, липовую, — заметил один из партизан.
Майор не понял его. Тогда сидевший по правую руку Егорова могучего сложения словак в светло-синем костюме пояснил, что значит это слово у русских.
Станек согласился, что их официальная сводка всегда бывает «липовой», в этом он убеждался много раз, слушая тайком свой радиоприемник.
— Они даже офицерам не разрешают слушать радиопередачи? — удивился Егоров и тут же сделал вывод, что если так, то дела словацких вояк совсем плохи. — Товарищ Газдичка, — попросил он соседа, — дайте майору вчерашнюю сводку.
Газдичка развернул перед Станеком листовку, еще пахнущую свежей типографской краской.
— Как видите, Красная Армия у ворот Словакии, но она, как таковая, нам не нужна, — деловито заговорил Егоров. — Мы идем по следу врага, которого должны настичь и уничтожить, где бы он ни скрывался. — Ваше право открыть нам ворота или еще крепче подпереть их изнутри.
— Как бы мы их ни запирали, вы войдете, потому что нашу страну фашисты хотят сделать своей крепостью! — ответил Газдичка вместо майора.
— Мне хотелось бы знать ваше мнение, господин майор, — обратился Егоров к гостю. — Кто победит в этой войне?